Порченая - Тала Тоцка

— Вы всерьез думаете, что я мечтаю вернуться на Сицилию? — мой голос становится ниже. — Я обещал, что не вернусь. Я держал слово. Но он мой родной отец. Даже вы не в силах это изменить. И он хочет проститься. Позвольте мне с ним увидеться, и я обещаю, что помогу вам удержаться во главе клана Фальцоне, когда Марко не станет.

Она смотрит на меня долго. Молчит.

Потом бросает:

— Ты внебрачный сын. Что ты сможешь сделать?

Я тоже смотрю, не моргая. Хочется рассмеяться ей в лицо. Хочется заорать. Выкричать всю правду. Или прошептать ее тихо-тихо. Одними губами.

Если бы ты знала, мама. Если бы ты только знала…

Но я не могу. Тогда мне придется вернуться и встать во главе клана, иначе она выбросит Риццо как мусор. Она убьет Анну. А я не хочу иметь ничего общего с Фальцоне. И с мафией в принципе.

— Я останусь в тени, никто обо мне не узнает, — говорю быстро. — Я обеспечу поддержку своими активами и совместными проектами, чтобы группа Фальцоне оставалась влиятельной и сильной. Они не смогут вытеснить вас из клана, пока у вас в руках земля, по которой проходит трафик.

Взгляд донны становится острым как стальной клинок.

— Что ты хочешь взамен?

— Джардино. Вы должны продолжить с ними воевать.

— Об этом мог и не напоминать, — она откидывается на спинку сиденья. — Еще пожелания будут?

Я тоже отворачиваюсь, сажусь прямо, смотрю перед собой.

— Будут. Вы злитесь на меня, — стараюсь, чтобы звучало мягче. И тише. — Попробуйте изменить свое отношение. Я не враг, донна Луиза.

И вот тут в ней прорывается настоящее.

— Не смей меня учить! — взвивается она.

Я вижу, как у нее дрожит уголок рта, как она заламывает пальцы.

— Я не учу, — отвечаю. — Вы не поверите, но я вас понимаю.

Она будто спотыкается об это слово.

— Понимаешь? — спрашивает почти зло.

Киваю.

— Вы всю жизнь пытались держать все в руках, все контролировать. Считали, если отпустите, значит допустили слабость. Если заплакали, значит проиграли, — сглатываю, но продолжаю. — Просто я такой же.

Она резко смотрит на меня, как будто впервые видит не помеху, не досадное недоразумение, а человека.

— Ничерта ты не понял, — холодно говорит после паузы. — Ты… ты вечное напоминание.

— О чем?

Она сжимает руки еще сильнее.

— О том, что тебя предавали, — выдыхает. — Предательство — это всегда больно. Ты молод и многого не знаешь.

Опускаю взгляд. В горле саднит.

— Я не просился служить напоминанием, — говорю тихо. — Я просто родился. А насчет предательства... Родители тоже могут предавать.

Сказал и сам вздрогнул от того, как это прозвучало.

Она тоже вздрагивает. Но больше ничего сказать не успевает, автомобиль мягко тормозит, и снаружи раздается стук.

— Донна, приехали.

— Ты не будешь его долго мучить, — быстро говорит она. — Никаких сцен, никаких выяснений отношений. Никакого этого вашего… — делает паузу, подбирая слово, — проявления характера.

— Обещаю, — киваю.

— Не уверена, — бросает она. — Я все еще считаю, что ты захочешь нам отомстить.

Я смотрю на нее и понимаю: я мог бы сейчас сказать ей правду. Сказать, кто она мне. Это было бы идеальной местью.

Но вместо этого наклоняю голову и произношу смиренным голосом:

— Клянусь, что не потревожу крестного, синьора Фальцоне.

Она молчит. Потом произносит тихо, почти неслышно:

— Он каждый день спрашивал о тебе, Массимо.

У меня внутри что-то обрывается. Сердце делает кульбит и срывается в галоп.

— Благодарю, донна, — хриплю в ответ.

Она останавливает меня жестом.

— Не благодари, не стоит, — обдает холодом. — Я делаю это не ради тебя.

— Я знаю, — отвечаю.

Донна плотнее надевает перчатку, как будто затягивает себя в броню.

— Если ему станет хуже… — ее глаза темнеют, — я тебя уничтожу.

Хмыкаю, качаю головой и первым выхожу из машины.

Ты каждый день уничтожаешь меня. Разве для меня это новость, мама?

Я не знал, что отец в клинике в Милане. Но так даже лучше, не придется лететь на Сицилию. Легче.

Коридор белый и стерильный до отвращения. С потолка льется такой же холодный белый свет, вокруг царит тишина — кажется, я слышу собственное дыхание и как шумит в ушах кровь.

Донна неотрывно следует за мной, входит в палату. Значит, она мне не доверяет. Не скажу, что мне ее присутствие сильно мешает, но Марко при ней может чувствовать себя более скованно.

Я мог бы попросить ее выйти, и она послушается. У нее просто нет выхода. Донна Луиза, как и я, сицилийка. Для нее последняя воля умирающего не пустой звук.

Но я этого не делаю. Не могу заставить себя ее выгнать. Может это в последний раз мы вместе, как семья...

В палате в ноздри ударяет стойкий запах лекарств. Тишину нарушает только ровный писк аппарата.

Марко лежит на кровати, и я вздрагиваю, когда вижу, во что превратился крепкий, здоровый мужчина всего лишь за несколько месяцев.

Он стал зрительно меньше. Суше. Серое лицо, блеклые губы. Кожа высохла как пергамент. Будто из него вытекли все жизненные соки, осталась лишь пустая оболочка.

— Дон Марко, — шепчу, голос подводит и срывается на хрип. — Отец...

Он поворачивает голову.

Открывает глаза, блуждая по мне бездумным взглядом. Затем взгляд начинает фокусироваться, пока наконец не приходит узнавание. А после в глазах вспыхивает радость.

— Массимо… — голос тоже совсем другой, скрипучий, старческий. — Ты приехал...

Подхожу ближе, останавливаюсь у кровати.

— Да, папа. Я приехал.

Глупая фраза. Но я не знаю, что еще сказать.

Марко смотрит, не моргая.

— Я боялся… не дождаться, — шепчет. — Думал, ты… не приедешь.

Пожимаю плечами. Это не бравада, я тупо не знаю, что говорить.

— Я тоже так думал.

Пауза. Писк аппарата становится невыносимым. Дыхание у Марко тяжелое, рваное. Он пытается поднять руку, ничего не получается, она обессиленно падает обратно на кровать.

Сажусь на кровать рядом, беру его ладонь двумя руками, стараюсь не замечать как они мелко дрожат.

Его рука легкая, сухая, прохладная. Он сжимает мои пальцы — слабо, но упрямо, как будто цепляется из последних сил.

— Спасибо, — выдыхает, — спасибо, сынок.

— Не надо благодарить, — говорю. — Я не за этим приехал.

Марко улыбается краем губ. Улыбка выходит кривой.

— Все правильно…

Он тяжело сглатывает. Словно глотает камень.

— Я попросить хотел…

Внутри сжимается пружина. Я сразу понимаю, о чем он хочет просить.

— Не надо, отец, — говорю тихо. — Не начинай.

— Массимо, малыш, — упрямо продолжает он, — я хочу, чтобы ты пообещал.

Марко не меняется, даже стоя одной ногой в могиле. Решил поймать меня на крючок предсмертных обещаний?

— Поздно, — говорю, — мы с донной Луизой