Приручая Серафину - Джиджи Стикс

Он подходит ближе, от его близости по коже пробегает жар. Я крепче сжимаю нож и выпрямляюсь.

— У меня есть для тебя кое-что. — Он тянется мимо меня за сковородой, ставит его на плиту, потом открывает холодильник и достает бутылку масла.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

— Готовлю завтрак из трофеев твоей резни. — Он плещет немного масла в сковороду, включает огонь и выразительно смотрит на мои нарезанные овощи. — Там нет ничего, о чем мне стоило бы знать?

Только через секунду до меня доходит намек, и щеки вспыхивают. Он не даст мне забыть, как я однажды отрезала одному типу член.

— Я не... — Я мотаю головой, отказываясь смущаться. — Это зависит от того, какое мясо ты держишь в холодильнике.

Лерой фыркает, самый мягкий, почти неуловимый звук, лицо остается серьезным, и от того, что мне удалось его позабавить, внутри все трепещет. Он сгребает нарезанные овощи и бросает их в сковороду; раздается шипение, кухня мгновенно наполняется аппетитными ароматами.

Он кивает в сторону холодильника: — Достань коробку яиц, соевый соус и начинай разбивать их в сковороду.

Я делаю, как велено, все еще не веря, что готовлю омлет в чужой квартире с наемным убийцей, который, кроме шлепков по заднице, до сих пор ни разу меня не тронул, хотя видел голой.

Лерой указывает добавить зелень в бурлящую смесь яиц и овощей, и кухня окончательно пропитывается запахом готовящейся еды.

Это так нереально, что на миг мне кажется — я все еще в лихорадочном бреду, запертая в подвале. Я не могу поверить, что свободна. Папа мертв, его ублюдки-сыновья тоже, но это правда. И все равно не могу насладиться этим мгновением, потому что целую вечность не видела Габриэля.

— Что случилось? — спрашивает Лерой.

— Думаю о брате.

— Можем посмотреть наводки, которые я собрал, пока будем есть.

— Ты что-то нашел? — спрашиваю я.

Он кивает.

— Мико собрал фото всех охранников, что работали на Капелло за последние шесть лет. Ты должна узнать некоторых — тех, кто напал на твою мать той ночью.

Плечи каменеют, по коже, несмотря на кухонный жар, бегут мурашки. Я заставляю лицо остаться бесстрастным и спрашиваю: — А Пьетро?

— Тот, кто отвез тебя к бабушке? — хмурится Лерой.

— Нет, нашим водителем был Феликс. Пьетро работал на близнецов. Это он отвозил меня… на задания.

Он склоняет голову.

— Задания?

Кровь отливает от лица, сердце колотится так, что кажется сейчас выскочит из груди. Спина деревенеет, пустой желудок скручивается в узел. Мне нельзя никому рассказывать, для чего отец и близнецы меня использовали.

ГЛАВА 20

ЛЕРОЙ

Серафина опускает голову, пряча лицо. Я жду, что она объяснит, что за «задания», но она молчит. Сейчас идеальный момент узнать больше о методах Антона, не выдавая, что знаю, кто именно ее дрессировал.

Выключаю плиту, подставляю пальцы под ее подбородок и поднимаю лицо так, чтобы глаза встретились. Даже тогда она отводит взгляд, будто не в силах выдержать тяжесть собственного стыда.

— Можно шоколада? — спрашивает она. Жалкая попытка сменить тему.

— У меня нет. Аллергия.

— А... — Она переминается с ноги на ногу, прижимая руки к груди.

— После завтрака ты расскажешь, что имела в виду.

Ее глаза расширяются.

— Ты разрешишь мне поесть?

— Тебе в подвале не давали еду, чтобы держать в повиновении?

Она кивает.

— Я никогда не буду использовать еду как награду или наказание. Это понятно? — Жду, пока она снова кивнет, и продолжаю: — А теперь налей два стакана апельсинового сока и вынеси их вместе с приборами на балкон.

Серафина бросается выполнять, а я делю омлет на две порции; в груди все стягивает от желания отдать ей всю свою защиту, до последней капли. Не выходит из головы видео, которые показал Мико: влиятельных мужчин подставляли, заставляли совершать перед камерами то, что разрушало их карьеры.

Неужели Серафину заставляли загонять жертвы в компрометирующие положения? Как Антон вообще мог отправить девчонку на такое? Никаких женщин и детей; это был кодекс.

Проношу тарелки через гостиную и вижу: она уже сидит за столом на балконе, по-прежнему опустив голову. Утреннее солнце подсвечивает ее волосы золотым ореолом, оставляя черты лица в тени; она выглядит еще более ангельской. Игнорируя боль в сердце, ставлю тарелку перед ней.

— Ешь.

Она смотрит на омлет, плечи ее сжимаются. Все тело деревенеет, будто она до сих пор не верит, что я разрешаю ей есть, несмотря на то что она скрывает правду.

Сажусь напротив.

— О заданиях поговорим только после того, как ты поешь.

Напряжение в ней спадает, она берет нож и вилку. Едим молча, но я чувствую на себе ее взгляд, пока жую. Рассказываю, что нам удалось узнать о Габриэле; она подается вперед, впитывая каждое слово, по-прежнему не поднимая глаз.

Каждый раз, когда я поднимаю взгляд, она тут же опускает голову, ее щеки пылают. Трудно совместить эту робкую, дрожащую девочку с той маленькой дьяволицей, что приставляла мне нож к горлу и терлась о мой член. А может, она вспоминает вчерашний вечер, когда умоляла и просила прикоснуться к ней.

От одного воспоминания о том, как она извивалась у меня на коленях, мокрая и готовая, член снова наливается. Я стискиваю вилку, прогоняя образ. Наше соглашение не про мои желания. Оно только про ее дрессировку. Чтобы обуздать ее порывы и не дать ей однажды сесть на электрический стул. К тому же то, что она сейчас расскажет, будет травмой.

Далекий гул машин далеко внизу — единственный звук, пока мы доедаем завтрак. В это время года Бомонт забит туристами, улицы задыхаются от пробок и толп. Здесь, в пентхаусе, достаточно тихо, чтобы привести мысли в порядок.

Я собирался дрессировать Серафину методами Антона, но ее случай куда сложнее моего. Меня никто не заставлял выполнять его указания, я смотрел на него как на пример. Любое напоминание о моем наставнике может загнать ее еще глубже в тьму. А из вчерашнего разговора я понял: у нее не было никакого завершения.

Серафина так и не смогла посмотреть в глаза своим насильникам, потому что я убил Капелло и его сыновей. Антон жив и здоров, но я не могу выдать ей отца-наставника на растерзание. Без него, без того,