Приручая Серафину - Джиджи Стикс

Дыхание Лероя остается глубоким и ровным, как в упражнении на расслабление. Он молчит, и я продолжаю.

— Близнецы ждали меня в подвале, — голос срывается. — Они явно весь день готовились: на двери уже стоял замок по отпечатку пальца.

Я замолкаю, подстраиваюсь под его дыхание, пытаюсь расслабиться в тепле его объятий. Не получается: мышцы вокруг легких стягивает, выдох дается с трудом.

— Это была первая встреча с Самсоном и Грегором? — спрашивает Лерой.

— Да, — вздыхаю я. — Папа назвал меня их младшей сестричкой, но говорил обо мне как о собаке, которую надо кормить и поить. Сказал, что если они не справятся с новой зверушкой, он отдаст меня кому-нибудь более достойному. А потом…

Подо мной Лерой замирает полностью.

Слова засыхают на языке, превращаются в пепел. Я не могу рассказать, как они дождались, пока папа уйдет, прежде чем заставить меня раздеться, и как Грегор издевался над моим телом, заявляя, что я даже не стою его времени.

Опускаю голову.

— Остальное ты и так знаешь.

— Когда они вживили чип? — спрашивает Лерой.

— Когда поняли, что ошейника недостаточно.

— А ошейник когда надели?

Я выдыхаю, уставившись в облака; так хочется раствориться в них и уплыть. Надеюсь, он не взорвется от ярости.

— На первой же неделе я откусила приличный кусок члена Самсону. На следующий день Грегор вернулся с ошейником и назвал меня животным. После этого Самсон уже никогда не был прежним.

— В каком смысле? — голос Лероя ровный, но я чувствую, как напряглись его руки.

— Укус загноился, начался жар. Пока кто-то силой не потащил его к врачу, было поздно.

— Его… отрезали?

— Кажется, да, — я замолкаю, проваливаясь в воспоминание. — После этого Самсон больше никогда не доставал передо мной член.

Лерой на миг замирает.

— Что было дальше?

— Били и морили голодом, пока я не обессилела настолько, что перестала шевелиться. В конце концов папа узнал, и они предложили мне другой способ отработать долг.

— Какой?

— Убить троих людей; в обмен они отпустят Нанну, Габриэля и меня.

— И как он собирался заставить шестнадцатилетнюю девчонку сделать такое?

— Привел тренера, — говорю я. — Я не хотела, но была так голодна и так устала от боли и разрядов тока, что согласилась.

Грудь Лероя под моей спиной медленно опадает; тяжелый вздох.

— Этот… тренер. Что он делал?

— Следил, чтобы я правильно питалась, заставлял заниматься спортом. Предупредил близнецов, чтобы держались подальше: мне нужно было выглядеть красивой и здоровой, чтобы стать убедительной убийцей.

Его тело каменеет.

— Что еще?

Я пожимаю плечом.

— Заставлял часами отрабатывать уколы шприцем: руки за спиной, подвешенные над головой, в самых немыслимых позах. Учил анатомии, точкам давления, куда втыкать нож.

Он расслабляется; будто выдохнул с облегчением. Он ждал чего-то худшего?

— Через пять месяцев тренер сказал, что я готова. Вот тогда и вживили чип.

— Чтобы ты не сбежала, — говорит он ровным, почти безжизненным голосом. — Хотя они и так держали в заложниках остатки твоей семьи?

Голова моя падает, подбородок упирается в грудину. Из всего дерьма, через которое я прошла за последние пять лет, это было самым страшным. До того момента я просто боролась за жизнь. Если бы полиция ворвалась в дом папы, я могла бы объяснить: они плохие, я жертва. Если бы голова работала нормально, может, я бы и не повелась на их обман.

— Это был обман, — шепчу я.

— В каком смысле?

— Первый человек, которого я убила, был очень важным. Я узнала только потом: тренер оставил записку с его именем и написал, что если кому-нибудь расскажу, за моей головой начнется настоящая охота.

— Как его звали? — спрашивает Лерой.

Я мотаю головой. Такого имени Лерой точно не пропустит мимо ушей. Даже если бы папа не твердил о нем постоянно, его имя висело на каждом углу. Человек, которому я ввела яд, владел отелем, казино и целой судоходной компанией.

— Серафина, я не смогу тебя защитить, если не буду знать, кто именно может захотеть тебя убить.

— Его звали Энцо, — вырывается хрипом. — Энцо Монтесано.

Лерой перестает дышать.

Желудок проваливается в пятки. Все. Сейчас он решит, что я слишком тяжелый груз. Выкинет на улицу, даже квартиру по соседству не предложит.

— Ты его знал?

— Это был мой дядя.

Слова бьют ледяным кулаком в солнечное сплетение; я дергаюсь вперед, пытаясь вырваться с его колен. Руки Лероя мгновенно стягиваются вокруг талии, не пуская. Я извиваюсь, сердце колотится в три раза чаще его спокойного, ровного ритма, но он слишком силен.

Черт. Я знала, что рассказывать о заданиях опасно, но даже представить не могла, что Лерой окажется связан с кем-то из тех, кого я убила. Еще секунда; и он может обхватить меня за горло и раздавить трахею, но его ладони остаются на талии, мягко, но непреклонно возвращая меня обратно к себе на колени.

— Ты, наверное, меня ненавидишь, — шепчу я.

— Нет, — тихо отвечает он; его дыхание щекочет мне ухо. — Это не твоя вина. Капелло и его сыновья сами подставили тебя под удар, отправляя к нему убийцей.

— Но он был твоим дядей.

— Который никогда бы не оказался в той ситуации, если бы не связался с несовершеннолетней, — рычит он. — Он тебя… трогал?

Я сглатываю; будто проглотила свинец.

— Н-не особо.

— Что значит «не особо»?

— Он умер. Раз я его убила — значит, все, что он успел, не считается.

Я все еще дрожу, когда его хватка слабеет. Лерой прав насчет дяди и всех остальных, кого я убрала. Они заслуживали смерти; все до единого хищники. Мне следовало бы извиниться за его потерю, но я не жалею.

— Ты все равно будешь мне помогать? — слова выходят рваными.

— Да.

— Почему, если я убила твоего дядю?

Лерой тяжело выдыхает.

— Я многое могу простить. Изнасилование — нет. Трогать малолеток — непростительно. Ты просто очистила мир от еще одного монстра.

— Но тренер сказал, что люди Энцо Монтесано будут искать меня, — я замолкаю, давая ему самому додумать.

— Все считали, что