Приручая Серафину - Джиджи Стикс

— Я ввела ему яд и задушила подушкой.

Лерой замирает.

— Ты уверена, что он тебя не ранил?

— Не сильнее, чем остальные.

— Были и другие?

Дыхание мое становится совсем мелким, стыд ложится в живот тяжелым камнем. После той ночи я оказалась в ловушке. Близнецы сказали, что я теперь самая разыскиваемая в Нью-Олдерни, и должна продолжать убивать, если хочу их защиты.

— Каждые несколько месяцев они посылали меня к очередному мужчине. Я запоминала лицо, лица окружения. Габриэля так и не отпустили; теперь я якобы была должна им за то, что они прячут меня от сыновей Энцо Монтесано.

— Черт, — шипит он.

— Рада, что они мертвы, но жаль, что не я их убила.

— Да, — он снова крепко обнимает меня. — Я тоже об этом жалею. Именно поэтому помогу тебе добраться до каждого охранника, который работал на Капелло и разрушил твою семью.

Глаза закрываются, и я таю, прижавшись к его широкой груди. Впервые с того момента, как я оказалась в квартире Лероя, ощущаю покой и надежду. Покой — от мысли, что он поможет мне добить моих демонов. Надежду — что, может, он сумеет сделать меня нормальной. Как он.

Никогда еще не чувствовала себя так спокойно рядом с мужчиной, но я не дура. Мужчины меняются быстрее погоды. Только что греешься в лучах их любви, уверенная, что тепло будет вечно, и вот уже одна тучка или порыв ветра, и все кончено навсегда. За сутки я из папиной принцессы превратилась в жевательную игрушку для его психопатических близнецов.

Щедрость Лероя имеет срок годности. Надо успеть либо уйти от него, либо убить, пока он не передумал. Потому что передумает обязательно. Никому нельзя верить.

— Ты молодец, — шепчет он мне в ухо. — И твои награды накапливаются.

Слова не вызывают ни искры возбуждения. Глаза открываются, и я смотрю на сад на крыше: цветы, что раньше казались яркими, теперь тусклые. Все это копание в прошлом выжало меня досуха.

Единственный способ снова почувствовать себя живой — пролить кровь.

— Можно посмотреть фото охранников, которые ты собрал? — спрашиваю я.

Лерой поднимает меня на ноги и ведет к деревянной скамье, достает телефон. Несколько касаний и на экране появляются фотографии.

Первые лица незнакомые, не те, что преследуют меня во снах. Надежда уже почти угасает, когда я встречаюсь взглядом с парой васильковых глаз на жестоком, угловатом лице. Белокурый мужчина, которого я в последний раз видела лежащим на полу папиного кабинета с перерезанным горлом.

— Это он, — шепчу я.

Лерой замирает.

— Кто?

— Папа сказал, что это мой настоящий отец.

— Рафаэль Орландо?

— Я знала его только как Рафаэля, — бормочу я. — Он был нашим охранником, но никогда со мной не говорил.

Лерой молчит, давая мне смотреть на фото Рафаэля сколько угодно. Он совсем на меня не похож, кроме цвета волос и глаз. У папы были темные волосы и зеленые глаза. Он всегда говорил, что я пошла в маму, но теперь уже не уверена.

— Как думаешь, он знал? — спрашиваю я.

— Твоя мама точно знала, — отвечает Лерой.

Отрываю взгляд от снимка и встречаюсь с его темно-карими глазами.

— Почему ты так решил?

— Рафаэль — имя архангела, как и Габриэль, а твое подозрительно похоже на «серафим». Роман, скорее всего, начался еще до рождения брата.

Челюсть сводит. То же самое я думала в самые черные дни, когда лежала голодная, дрожащая и проклинала всех подряд. Как папа вообще мог наказывать маму за измену, если у него самого была жена и дети?

— Думаешь, она ему сказала?

— Это и так было очевидно, — говорит Лерой, озвучивая мои мысли. — Все дети Капелло — темные и зеленоглазые. Рафаэль, наверное, держался подальше, потому что подозревал: ты его.

Я киваю; горло перехватывает спазмом. Получается, меня отвергли сразу два отца. Рафаэль мог забрать нас и бежать, но остался, и поплатился за это.

— Чем я вообще это заслужила?

— Ничем, — отвечает он.

Глаза жжет. Не от горя и не от слез, от той бездонной злобы, что кипит в венах с тех пор, как моя жизнь превратилась в ад.

— Они были эгоистами, — хриплю я.

Мама и Рафаэль рискнули всем ради своей любви, и вот они мертвы. Мертвы и исчезли, как и та девчонка, которой я когда-то была. Рафаэль обязан был знать, что папа монстр, но они с мамой все равно плевали на последствия.

Пальцем смахиваю фото Рафаэля, пролистываю еще одно незнакомое лицо и замираю на следующем. Темно-карие глаза смотрят с морщинистого, угловатого лица, которое преследует меня в кошмарах с самого начала заточения.

— Узнаешь? — спрашивает Лерой.

— Это он душил маму, — выдавливаю сквозь стиснутые зубы.

— Хулио Катания, — отвечает Лерой. — Живет до сих пор. В Нью-Олдерни.

— Поехали за ним прямо сейчас. — Я пытаюсь встать, но его огромная ладонь ложится поверх моей.

Лерой выдыхает.

— Он никуда не денется, а нам еще надо досмотреть остальные фото.

Я резко киваю; пальцы чешутся от желания пустить кровь.

Наконец-то мы движемся вперед.

ГЛАВА 22

СЕРАФИНА

Остаток утра мы провели, листая фото папиных сотрудников. Тех, кого я хочу убить, запомнить легко: они главные герои моих бесконечных кошмаров.

Иногда я уже не подглядываю в дверную щель, а стою посреди комнаты и кричу им «прекратите». Иногда папа хватает меня за руку и передает охранникам.

После стольких лет в заточении и в обществе извращенцев мозг сам дорисовал пробелы, и сны стали ярче реальности.

В итоге из семи насильников мамы в живых осталось только четверо годных целей: Хулио Катания, Паоло Рошас, Майк Феранте и Эдоардо Бароне. Двое сгорели, когда Лерой взорвал особняк, еще один умер в прошлом году.

Надеюсь, они корчатся в аду вместе с папой и близнецами, потому что любая смерть, кроме долгой и мучительной, для них слишком легкая.

Мы также нашли водителя близнецов — Пьетро Фиори, того самого, что возил меня на задания и обратно. Я до сих пор не решила, хочу ли его смерти. Он ни разу не грозил взорвать чип пультом, а пару раз даже выходил из машины и нес меня на заднее сиденье, когда я была ранена. Но он знал,