Приручая Серафину - Джиджи Стикс

Я обязан Антону жизнью, но значит ли это, что я должен прикрывать хищника?

Через несколько минут ее тарелка пуста, сок допит до последней капли. Я убираю посуду в сторону.

— Рассказывай про эти задания. — Это не просьба, но она все равно медлит.

Она каменеет, кулаки сжимаются до белизны костяшек.

— Не могу сказать.

— Не можешь или не хочешь? — спрашиваю я мягко.

— Ты снова меня выгонишь.

— Серафина.

Ее голова взлетает вверх, но глаза по-прежнему ускользают.

— Что бы они ни заставляли тебя делать — это не твоя вина. Ты понимаешь? — спрашиваю я.

Она зажмуривается, словно хочет выключить весь мир. Дыхание сбивается, воздух входит короткими, судорожными рывками. Все тело дрожит в такт бешено вздымающейся груди. Еще секунда; и ее накроет паническая атака.

Внутри у меня все скручивается от жалости. Я понимаю этот страх; он мне знаком до оскомины. Я никогда не прикасался сексуально к тем, кого убивал. С Мико было в сто раз проще; у нас хотя бы было что-то общее.

— Давай попробуем по-другому, — говорю я.

Я отвожу Серафину на террасу на крыше — открытое пространство с панорамным видом на город. Утреннее солнце льется с чистого голубого неба, окутывая нас мягким светом. Бетонные клумбы и горшки с кустами разбивают простор, превращая крышу в оазис цвета и аромата.

Веду ее в тенистый угол из плитки, который Мико называет зоной отдыха, и опускаюсь на толстый мат, вмонтированный в пол. Жестом указываю ей сесть напротив, скрестив ноги, и начинаю.

— Медитация — техника, которая помогла мне смотреть прошлому в лицо. Она полезна и для дисциплины.

Она подается вперед, хорошенькое личико хмурится.

— Думаешь, я не владею собой?

Я поднимаю обе брови.

— А ты как думаешь?

Ее губы сжимаются в тонкую линию, все лицо вытягивается в недовольную гримасу.

— Я знаю, каково это — хотеть вцепиться в ублюдка руками и выдавить из него жизнь, но от этого Габриэль не найдется.

— А медитация найдет?

— Спокойствие и отстраненность — вот что решает, победа будет или провал.

Она пожимает плечом, все еще не верит.

— Закрой глаза, — говорю я.

Она подчиняется, и я веду ее через дыхательное упражнение: следить за тем, как воздух входит и выходит из тела. Точно то же, что каждое утро заставлял слушать меня Антон, когда я был его учеником.

Черты Серафины остаются напряженными, будто ее бесит, что мы тратим время на медитацию, когда надо уже бежать по улицам и искать. Она не замечает, как стремительно скатывается к тому, чтобы стать серийной убийцей.

Черт, я до сих пор не понимаю, почему она выколола парню глаз только за то, что тот открыл рот, но это же та самая девчонка, которая зарезала восьмерых, когда хватило бы и одного.

Мир не жалует серийных убийц, даже если те начали безвинными. Штат Нью-Олдерни плевать хотел, что ее ломали, гнули и ковали, пока любой стресс не стал для нее смертельным рефлексом. Те, кто не смог защитить ребенка, скорее всего осудят ее за то, что она не поднялась над насилием, хотя это и невозможно. В ней кипит праведный гнев, но нет ни капли самоконтроля.

К концу дыхательного упражнения плечи ее опустились, лицо разгладилось. Одной сессии медитации мало, чтобы усмирить разум, не говоря уже о душе. Черт возьми, надеюсь, что уничтожение всех, кто изнасиловал ее мать, даст ей хоть какой-то покой и она перестанет убивать.

— Молодец, — говорю я. — Будем делать это каждый день, пока не войдет в привычку.

Она открывает глаза и кивает.

— Как ощущения?

— Лучше, — вздыхает она.

— Готова рассказать про эти задания? — спрашиваю я.

Она снова опускает голову.

— А если ты решишь, что не хочешь мне помогать?

Дыхание замирает. По сравнению с покерной резней, что может быть настолько страшным? Когда она съеживается, я вспоминаю: Антон воспитывал из нее Лолиту-убийцу. Мне и без Набокова понятно, что это значит.

— Иди сюда. — Я маню ее к себе.

Помедлив секунду, она переползает по мату и оказывается так близко, что я ощущаю жар ее маленького тела.

— Хочешь рассказать, сидя у меня на коленях?

Она забирается ко мне, сворачивается в моих руках и прижимается. Я крепче обнимаю ее, опускаю голову, вдыхая запах клубничного шампуня.

Сердце ноет. Ее тепло — неожиданное утешение. Хочется поцеловать ее в висок и прошептать, что все будет хорошо, но я молчу. Как бы ни хотел защитить Серафину, от собственной тьмы защитить невозможно.

— Говори. — Желудок скручивает от предчувствия.

Ее история и без того была кошмаром, пока в ней были только Капелло. А теперь в ней еще и Антон — и это как нож в сердце.

ГЛАВА 21

СЕРАФИНА

Я думала, что сидеть у Лероя на коленях, прижавшись спиной к его груди, будет спокойно. Ничего подобного. Тревога стягивает желудок в тугой ком, превращая только что съеденный омлет в свинцовые кирпичи. Я не так уж боюсь реакции Лероя; он убийца, как и я, но боюсь, что он решит, что сломана безвозвратно.

— Серафина. — Его низкий голос отдается вибрацией вдоль позвоночника. — Ничто из того, что ты скажешь, не заставит меня отвернуться. Как бы страшно ни было; я останусь.

Он крепче обхватывает меня за талию, создавая кокон доверия. Может, он и прав. Он не выстрелил мне в голову, когда я приставляла ему нож к горлу, и даже не разозлился, когда второй клинок мог отрезать ему член.

Закрываю глаза, откидываюсь на его твердую грудь и проваливаюсь в странное спокойствие. Если уж признаваться во всем, что я натворила, то лучше делать это, не глядя ему в лицо.

— Продолжай с того места, на котором остановилась, — говорит он. — Водитель вез тебя к бабушке.

— Хорошо. — Облизываю пересохшие губы. — Все стало хуже, когда папа приехал к Нанне с теми же телохранителями. Ее увезли в одной машине, а я поехала сзади вместе с ним.

— Где был брат? — спрашивает он.

— Ночевал у подружки, — хриплю я.

— Что сказал Капелло?

— Папа объявил, что