Заберу тебя себе - Анна Гром

Сама не знаю, как из меня всё это вышло. Откуда во мне вся эта воинственность. Из годами подавляемой злости? Из обид, которые я терпела, чтобы быть «мудрой женщиной»? Из-за той поддержки и принятия, которыми так щедро осыпал меня Саша? Или я всё-таки, наконец, проснулась?

Я потрогала бриллиантовых дельфинов на своей шее. Они стали мои талисманом, они придавали мне сил и уверенности в собственной правоте.

Саше я набрала сразу же, как вышла из административного корпуса и направилась к бассейну. Он не ответил на звонок, сбросив сухое «Я перезвоню». Ладно, с ним разберусь потом, сейчас надо принести извинения моим девочкам за идиотское поведение руководства клуба и попрощаться с ними.

Они уже ждали меня. Двенадцать женщин, девушек, бабулечек. Все добрые, светлые, замечательные люди и клиенты, с которыми там прекрасно было работать. Не откладывая на потом, я сразу же собрала их в кружок.

– Девочки, к сожалению, эта наша с вами тренировка будет последней. Руководство клуба сочло необходимым заменить меня на другого тренера и попрощались со мной.

Девочки переглянулись друг с другом, заохали, воодушевление, которое сопровождало их каждую тренировку, спало с их лиц. Кто-то выглядел расстроенной, кто-то рассерженной.

– То есть вас теперь вообще тут не будет? – спросила моя «зажигалочка», женщина шестидесяти пяти лет, которая ходила на аквааэробику ещё до того, как я сюда устроилась.

– Нет. Вами будет заниматься другой тренер.

Послышался неободрительный гул.

– А где вы теперь будете работать?

– Пока не знаю. Я не планировала увольняться, так решила наша новая администрация. Ухожу пока в никуда.

Это было страшно, у меня съёмная квартира, а на помощь Саши я пока не могу позволить себе претендовать. Я найду работу в ближайшее время, обзвоню все ближайшие спортклубы, бассейны и даже школы, я могу и физручкой поработать, пока не найду что-то более подходящее, ведь арендный платёж ждать не будет! Настрой у меня боевой. Только вот Саша не перезванивает.

Мы провели бодрую, активную тренировку, хоть у меня и щемило сердце. Я не вернусь сюда, пока здесь работает Липницкая. И надо срочно поговорить с Сашей, потому что это оскорбление я сносить просто так не намерена.

Одна из женщин в конце тренировки попросила мой личный телефон.

– Хочу знать, где вы будете работать. Увольнять такие золотые кадры, я считаю, это верх глупости.

– Ой, да я бы к вам в соседний район ездила, – поддержала её ещё одна женщина.

Я так приятно удивлена была такой поддержкой. Мне казалось, им будет всё равно, главное, что расписание останется без изменений, а клуб на привычном месте. Но мои девочки ходили именно ко мне, и осознание этого придавало мне сил и уверенности.

Саша не нашёл времени позвонить мне за целый день. Меня это настораживало час от часу. За окном уже темнело, нервы моя натягивались, как струны. Чем ближе ощущался мной конец рабочего дня, тем сильнее нарастало беспокойство. Я сдала ключи Леониду Ильичу, нашему охраннику, послушала, как он сетует и сожалеет о том, что больше мы не свидимся и отправилась к машине, на ходу листая вакансии на сайте по подбору персонала.

И снова чуть не попадаю под чёрный «Лексус».

Глава 30

Саша тормозит как раз тогда, когда я ступаю на «зебру». Резкий визг шин пронзил воздух, как предсмертный крик, а «Лексус» встал, словно вкопанный, в паре сантиметров от моей ноги. Сердце ухнуло куда-то в пятки, а потом заколотилось в груди, отдаваясь глухим стуком в висках. Яркая вспышка паники пронзила меня, заставив ощутить холодный пот на спине.

– Арина! – его голос, обычно такой спокойный и уверенный, сейчас звучал хрипло, сдавленно. Он выскочил из-за руля, распахнув дверь, которую чудом не снесла проезжающая по соседней полосе машина.

Какой- то катастрофический день. Не просто плохой, а именно катастрофический, будто все нити моей жизни, которые я так старательно плела, сейчас висят на волоске и вот-вот оборвутся, рухнув в бездну. На его лице читалась целая палитра чувств: беспокойство, злость, какая-то глубокая, почти физическая печаль и полное непонимание. Он побледнел, осунулся, словно за эти несколько часов пережил не меньше меня. Его глаза, обычно такие проницательные, сейчас были мутными, полными усталости.

– Саш, – я больше ничего не успела добавить. Слова застряли в горле, да и зачем? Мы будто поняли друг друга без слов, без объяснений. Поняли, что сегодняшний день нас будто бы перемолол и выплюнул, оставив лишь измочаленные ошметки. Слишком тяжёлый, слишком насыщенный, слишком беспощадный.

– Присядь, пожалуйста. Поговорим. – Он открыл для меня дверь своей машины, приглашая внутрь. Никуда не пригласил, ни в кафе, ни в свой кабинет, видимо, этот разговор не терпел ни минуты отлагательств, не требовал декораций.

Он всё знал. Я была уверена. И это знание давило на меня не меньше, чем собственное отчаяние. Я опустилась на мягкое кожаное сиденье, чувствуя, как дрожат колени.

Воздух в салоне был наэлектризован, предвещая бурю.

– Саш, Липницкая меня подставила и уволила. – Мой голос звучал глухо, почти безжизненно. – Я в курсе. – Его ответ был сухим, безэмоциональным, и это ранило сильнее, чем любая вспышка гнева.

– И что? – Я надеялась, что он скажет: «Я всё уладил, это ошибка».

– Арин. Это мои аудиторы, и они работают тут уже месяц, всё проверяют по десятому кругу. Ошибки быть не должно. То, что здесь написано, действительно так.

– Он произнёс это так, будто озвучивал приговор. Мой приговор. Мой мир, и без того трещавший по швам, окончательно рухнул.

Неужели он сомневается? Неужели верит, что я могла провернуть что-то подобное? Шесть лет моей жизни, моей преданности, моей честности – всё это в один миг превратилось в пыль.

– Но это не правда! Ты мне что, не веришь? – изумилась я, чувствуя, как в груди поднимается волна жгучей обиды. Голос предательски дрогнул.

– Верю. Ты не тот человек, который мог бы такое провернуть. Или я снова ошибся, – он грустно усмехнулся. – Я плохо разбираюсь в женщинах, я уже говорил как-то. Факты нужно проверять, а то получается, что я тебе душу выворачиваю, а ты…

Его слова обрушились на меня, как ледяной душ. «Снова ошибся». «Плохо разбираюсь в женщинах». Это был не просто упрёк, это было завуалированное