Смена формы - Кэсси Александер

Слава богу. Мы выбрались. Я стояла, стараясь дышать как можно осторожнее, но всё равно жадно глотала этот горячий, пыльный, самый прекрасный на свете воздух. Я не отпускала её не потому, что боялась, будто она уползёт обратно в свою бетонную нору, а потому, что знала: если я её опущу, у меня уже никогда не хватит духу снова её поднять.

— И что теперь? — спросил Олимпио.

И правда, что теперь? Стены ливнёвки были крутыми. Я была выносливой, но не сильной.

— Есть какие-нибудь гениальные идеи?

— Подожди тут. — Олимпио сунул фонарик в карман и ловко полез вверх по стене.

Она что-то бормотала, почти тараторила себе под нос. Я пыталась прикинуть, сколько ей лет. Пожилые люди быстро обезвоживаются, и от этого у них может начаться спутанность сознания. Или инфекция мочевыводящих путей — она способна за считаные часы превратить обычного человека в дезориентированного, почти невменяемого. Тут не поможет ничего, кроме капельницы и аккуратного восполнения жидкости, но так, чтобы не перегрузить и без того сомнительные лёгкие или почки. Лечить пожилых всегда сложно, а здесь, в этой грязи, я вообще ничего не могла для неё сделать.

Олимпио вернулся, катя перед собой тележку из супермаркета. Она неслась вниз по склону, и только резиновые подошвы его кроссовок едва сдерживали её, не давая врезаться в бетон. Потом он подкатил её к нам, одно колесо отчаянно вихляло.

— Посадим её сюда, а потом поднимем.

Она сопротивлялась, теперь уже нам обоим, потому что Олимпио тоже взялся помогать. Мы кое-как усадили её в тележку, а дальше пришлось мне толкать, ему тянуть, и подниматься мы были вынуждены наискосок, чтобы хоть как-то одолеть этот подъём.

Наконец мы выбрались на ровную поверхность. Мы покатили тележку в сторону клиники, и я молилась, чтобы доктор Товар ещё не ушёл домой.

ГЛАВА 19

К счастью для меня, он ещё не ушёл.

Пока Олимпио рассказывал доктору Товару, что случилось, я завела женщину внутрь, а сама метнулась в подсобку. Запасной футболки у меня не было, но я постаралась как следует отмыться в маленькой больничной уборной. Намылилась чуть ли не до подмышек, умыла лицо, плеснула водой на шею. Чёрт, она же царапалась, когда скользила по закруглённому дну туннеля — чуть ли не на каждом шагу. Теперь я и сама не могла разобрать, где на шее и плечах следы от трения, а где — когтистые бороздки. Вся кожа вокруг была ярко-красной. Я тёрла мылом, смывала, снова намыливала и споласкивала. Старую футболку хотелось не просто снять, а сжечь.

В дверь постучали.

— Хочешь запасную футболку? — спросил из-за двери Гектор.

Я приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы высунуть руку.

— Да, пожалуйста.

Он протянул вещь, и я натянула её. Пахла она лёгким мужским дезодорантом, будто её уже кто-то носил или просто хранили рядом с чем-то таким. Запах был приятный.

Выйдя, чувствуя себя хоть чуточку чище, я увидела, что он ждёт в коридоре.

— Спасибо.

Гектор кивнул, словно постоянно раздавал сотрудникам свои футболки.

— Ждём скорую. У неё сильное обезвоживание, нужны антибиотики, и я не повезу её в своей машине.

— И правильно. — Я коснулась пальцами шеи, там, где остались царапины, и нащупала бугорки ран — словно на коже выросли крошечные «лежачие полицейские».

— Дай посмотрю. Ты промыла?

Я не ответила, просто посмотрела на него так, что вопрос отпал сам собой.

— Прости. Надо было спросить.

— Хм. — И всё же мне стало спокойнее от того, что кто-то это увидел. Если я вдруг умру от какой-нибудь трагической, но вполне излечимой ерунды вроде лихорадки от кошачьих царапин, хоть кто-то будет знать, как и почему.

— Что вообще заставило тебя туда полезть? — спросил он, осторожно проводя пальцами по краю раны на моей шее. Я вздрогнула от неожиданности его прикосновения, а потом скрестила руки, делая вид, будто меня внезапно пробрал озноб, хотя на дворе стоял июль. — Это было глупо.

Я подняла на него глаза. В его тёплых карих глазах читалось то же самое сострадание, с каким он смотрел на пациентов.

Что я могла ему сказать? Что мне нужно было кого-то спасти, потому что казалось, будто я не могу спасти маму?

Отвернувшись, я почувствовала, как близко он стоит.

— Мне показалось, я кого-то слышу.

— В ливнёвке? Ну конечно. — В его голосе прозвучала лёгкая насмешка, но без злобы.

— Просто звук был такой, будто там кто-то есть. А потом и Олимпио его услышал.

Гектор покачал головой, словно отметая все наши оправдания.

— Я уже с ним поговорил. Сказал, что в следующий раз надо думать головой. Это опасный район. Вы оба могли погибнуть.

Я закатила глаза.

— Спасибо, мам.

— Может, тебе твоя жизнь и не особо дорога, но вся семья Олимпио держится на нём. — Мне нечего было на это ответить, и щёки вспыхнули от стыда. Наконец Гектор отступил на шаг. — В любом случае, скорая уже в пути.

***

Я пошла за ним обратно в приёмную, где сидела старуха. Она куталась в своё чёрное одеяло, несмотря на жару, и я могла только гадать, насколько тщательно придётся дезинфицировать кресло, на котором она сидела, скорее всего, в понедельник тут развернётся целая операция.

— Мы закончили? — спросил Олимпио, переводя взгляд с Гектора на меня и обратно.

— Да. Спасибо. — Гектор достал кошелёк и протянул Олимпио десятку. Потом Олимпио подошёл ко мне. Я нашла десятку и отдала ему. Он оглядел меня с ног до головы и хмыкнул. Тогда я порылась в кармане и высыпала ему всю мелочь, оставшуюся от сдачи за фонарик.

— Знаешь, откуда я знал, что мы не умрём? — спросил он, пряча деньги.

— Откуда?

— Ла Льорона не может быть бабушкой, так как она же убила всех своих детей.

— Ха. — Я усмехнулась. И тут наш короткий момент облегчения прервал звук капающей воды: с кресла на пол падали капли. Женщина обмочилась.

Олимпио побледнел.

— За такие деньги я на это не подписывался. — И он рванул к двери.

***

Парамедики подняли её на носилки. Она дралась, вцепляясь в них, как дикая кошка. Без чёрного одеяла она была совершенно голой — они накрыли её простынёй из своей машины скорой помощи. Я знала, что её повезут в Окружную — единственное место, куда вообще берут таких пациентов. Даже сейчас, когда медицинская страховка становилась всё более распространённой, больницы не спешили открывать двери для самых тяжёлых и сложных. Старые привычки умирают медленно. Водители скорых, полжизни возившие самых больных и самых агрессивных