Она забыла, кто такая - Ева Гуревич

Позже, когда Андрей уснул, Анна лежала рядом и смотрела в темноту. Она ждала запаха дыма, треска, хоть какого-нибудь знака приближающейся беды. Но в комнате было тихо. И от этого ей было еще страшнее.

Глава 26. Дочь предателя

Петербург, весна 1904 года

Репетиция в театре началась пятнадцать минут назад, но Екатерина шла из гримерной не спеша. У дверей она на секунду прислушалась и тихо впорхнула в зал, пока другие артисты репетировали первый акт, в котором она не участвовала. Готлиб Карлович, балетмейстер, стоял в проходе первого ряда лицом к сцене, не заметив опоздавшую.

Екатерина бесшумно села на третий ряд, за спинами двух балерин, которые тоже ждали своего выхода. Девушки о чем-то шептались.

— …даю руку на отсечение, что свадьбы не будет, – говорила Ольга, с которой Екатерина училась в балетной академии. — Вяземским такой позор не нужен.

Екатерина поняла, что речь о ней, и подалась чуть ближе, стараясь не издавать никаких звуков.

— Я слышала, что доказательств пока нет, кроме показаний Липатова, — шепотом ответила Натали, молодая и подающая большие надежды балерина. — Возможно, он перед казнью просто решил потопить своего врага напоследок.

— А если докажут? — заговорщицки прищурилась Ольга.

— Ну, тогда надеюсь, что Алексей Михайлович успел получить то, что полагалось ему после свадьбы.

Головы девушек вжались в плечи в тихом смешке.

— А ты, я смотрю, сильно за него переживаешь, — игриво сказала Ольга и толкнула подругу в плечо.

— Конечно, столько времени потратил на дочку предателя. Обидно, если зря.

— Вот теперь — блестяще! Так бы сразу! — прогремел по залу голос Готлиба Карловича, когда артисты закончили действие. — Давайте сразу ко второму акту. Только пришла ли наша прима…

Он повернулся в зал и сразу же поймал взглядом фигуру Екатерины, которая уже поднялась с места. Готлиб Карлович, высокий, сутулый, с длинной шеей и выступающим кадыком, стоял в свете рампы, как сухая цапля, и развел руками в театральном изумлении.

— Мадемуазель Воронова. Смею ли я верить в наступление того дня, когда вы явитесь на репетицию вовремя?

Екатерина с гордой королевской улыбкой смотрела на преподавателя и скользнула взглядом вниз, на танцовщиц, которые только что ее обсуждали. Девушки растерянно смотрели друг на друга, не решаясь поднять глаз.

— Прошу прощения, — ответила Екатерина. – Больше не повторится.

Балетмейстер окинул взглядом всех артистов, которые находились в зале.

— Господа, повторяю в последний раз. Если вы не участвуете в сценах, которые запланированы на репетицию — вы все равно должны быть здесь ровно в девять. Все, — последнее слово он подчеркнул со значением. — Мне не нужны артисты, которые механически отрабатывают программу. Мне нужно, чтобы вы понимали произведение целиком. Чувствовали его, проживали от начала до конца. Только в этом случае то же самое произойдет и со зрителем. Ist das klar?[1]

На последнем вопросе он вновь посмотрел на Екатерину.

— Да, — спокойно сказала Екатерина. — Надеюсь, моё опоздание повлияет на постановку не сильнее, чем увлечённость артистов светскими сплетнями.

Она вновь бросила взгляд на девушек спереди. Обе опустили глаза. Готлиб Карлович поднял бровь, но не прокомментировал высказывание. Вероятно, и он уже знал, о каких сплетнях идет речь.

— Что ж, тогда докажите, что можете позволить себе роскошь опаздывать, — он указал рукой на сцену.

Музыка началась не сразу — сперва тонко вступили скрипки. Екатерина вышла в центр сцены без суеты, не оглядываясь. Первое движение — лёгкий наклон корпуса, рука вытянута вперёд, пальцы раскрыты, как лепестки. Когда она поднялась на пуанты, зал перестал шуршать. Даже Готлиб Карлович перестал постукивать пальцами. Быстрый поворот, но без потери равновесия. Лицо Екатерины оставалось безмятежным, словно всё это давалось ей без усилий. Вариация требовала сложной связки — быстрый assemblé с переходом в высокий arabesque. Она сделала это так, будто на секунду зависла в воздухе. Одна из балерин в зале невольно выдохнула.

Когда все стихло, Готлиб Карлович подошёл ближе к рампе и снял очки.

— Вот за это я и готов вам многое простить, Екатерина Павловна.

На выходе из театра её ждал Алексей. Он стоял чуть в стороне, в тени колонн. Вяземский поцеловал ей руку и проводил к экипажу. Они не разговаривали, лишь обменивались вежливыми улыбками.

Колёса мягко тронулись по мостовой.

— Вы уже знаете об аресте моего отца, — произнесла Екатерина, глядя в окно.

— Это вопрос или утверждение? — ответил он, тоже не глядя на нее.

— Вы скажите.

— Я думаю, Липатова быстро уличат в клевете, — сказал он спокойно. — Не вижу поводов для тревоги.

На этот раз Екатерина повернулась к нему и в ее глазах сверкнула молния.

— Но слухи уже расползаются по Петербургу.

— Петербург питается слухами, — безразлично ответил Вяземский.

— Но это слухи о чести моей семьи.

Он посмотрел на нее мягко.

— Если вы хотите знать, верю ли я этому, то мой ответ: нет. Ваш отец не способен на предательство.

— Но?

Екатерина спрашивала так, будто он сам произнес это «но». Вяземский хотел возразить, но сдержался. Они оба понимали, что ломать комедию не было смысла.

— Но положение серьёзное, — выдохнул он.

Екатерина вновь отвернулась к окну.

— Вы сомневаетесь.

— Я думаю о последствиях, — сказал он мягко. — Для вас.

— Для меня? Или для вас?

Карета качнулась на повороте. Алексей взял её руку — уверенно, но не крепко.

— Катя. Я хочу защитить вас.

— От чего? От сплетен? Или от того, что я могу стать неудобной партией?

— Вы несправедливы.

— Я горда, — поправила она. — И не люблю, когда со мной говорят полуфразами.

Он приблизился чуть ближе.

— Если ситуация обострится, я сделаю всё, чтобы вы не пострадали.

— Даже если для этого придётся отказаться от меня? — тихо спросила она.

Алексей замолчал на долю секунды. Но тут же вспомнил, что для балерины, вся жизнь которой — ритм, даже доли секунд могут быть вечностью.

— Вы знаете, что я люблю вас, — сказал он наконец.

Она выпрямилась.

— Это не ответ.

Он посмотрел на неё жёстче.

— А вы знаете, в каком положении нахожусь я? — спросил он негромко. — И я бы не меньше вашего хотел, чтобы ничего