Княжна-попаданка. Между Русью и Степью - Александра Каплунова

Арслан проводил князя до двери, на пороге обернулся.

— Принести вам чего?

— Спасибо, оглан. Ничего. Я с дочерью просто посижу.

Арслан кивнул, на меня бросил быстрый взгляд, улыбнулся коротко и вышел. Дверь за собой притворил беззвучно.

И остались мы вдвоем.

Я к окну отошла. Делала вид, что солнцем любуюсь, а сама собиралась с духом. Эх, Аркадия, перед самим Бату не подобралась, как теперь.

— Сядь, доча. Иди сюда.

Я обернулась и опустилась напротив. И что так боязно стало, сама понять не могу. В свите-то вон даже Весняна, которая вечно рядом вилась, особенно ничего не заподозрила, уж не говоря об остальных. Слова мои о том, что после болезни за ум взялась восприняли как должное.

Но то слуги, а тут — отец. Как хорошо он знал дочь?

Князь сидел напротив, оглядывал меня не торопясь, подмечая детали. И во взоре этом была не подозрительность, коей я опасалась, а нежность. И это, пожалуй, даже хуже могло быть. Потому как если и правда любил он дочь, то как отреагирует, если заподозрит неладное?

Да и жаль ведь человека, просто по людски. Вот смотреть на родную свою кровиночку, и понимать, что нет ее больше. Что теперь другой разум внутри, чужой. Да уж… Очень мне стало неловко.

— Похудела, — наконец он прервал наше молчание. — В дороге, поди, и есть отказывалась.

— Хворала, батюшка. Слабость была. После аппетит вернулся.

— Хворала, — он головой покачал. — Грамоту твою Весняна писала, про обморок твой. Едва пир свадебный на поминальный не разменяли.

Я внутри замерла. По существу-то стоило и разменять. Но правду эту я, разумеется, открывать была не намерена.

— Все обошлось, батюшка. Доехала, видишь.

— Доехала, — он кивнул и чуть передвинулся к левому подлокотнику. — А переменилась. Не такой я тебя помню, доча. Тверже стала. Прямее глядишь. И голос у тебя… иной. Видать, месяц без отцовского крыла тебя все ж подучил чему.

Сам того не ведая, князь мне дал подсказку к дальнейшему действию. Я едва откровенно не выдохнула. Так еще и проще будет, коли он сам себя уже убеждает в том, что я изменилась и причины тому ищет.

— В беспамятстве лежала, — я тяжко вздохнула. — Знахарь сказывал, что едва не отошла. А когда такое побывает с человеком, иначе потом на свет смотришь. Будто заново родилась, батюшка. Былые капризы теперь ни к чему. Хочу жизнь ценить, и не только свою, но раз уж мне выпало быть княжеской дочкой, то и другим надобно подсобить.

И ведь не врала, считай. Заново родилась — правда. Что жизнь ценить — тоже. А то, что заново родилась совсем другая девица, это уж мы опустим.

Князь оглядел меня со всем вниманием. Погладил свою бороду, выпрямился в кресле, чтобы этак свысока глянуть.

— Ну что ж, — вот сейчас и вердикт вынесет. — Не всем плохо переменяться. Оглан мне по дороге в покои похвальбы про тебя пел. Молвил, ты у них тут уже хозяйка. Мужиков у амбара рассудила. Мельницу починила, колодец. Народ тебя “нашей” зовет. — Он покачал головой. — Я-то к тебе ехал, был в страхе — каково ей, моей девочке, в чужой стороне? Не сломалась ли? А ты, гляжу, не сломалась, а заняла свое место и крепко на нем встала.

Я с гордостью вздернула подбородок. Улыбка сама на лице расцвела. Внутри что-то теплое меня так окутало, и в мыслях забилось тихонечко понимание — Евпраксия этих слов от отца очень ждала. Хотела пользу принести роду и народу живущему в этих землях.

На глазах аж сыро стало. То ли сама расчувствовалась, то ли отголоски былого в теле взыграли. Но как бы то ни было, князь и это приметил. Усмехнулся довольно, точно того эффекта и ожидал.

— Благодарю за похвалу, батюшка, — я кивнула и моргнула при том, чтобы влагу с глаз согнать.

— Погоди пока, — он полез за пазуху, в свою дорожную сумку на поясе, и достал маленький шелковый мешочек, темно-зеленый, перевязанный шнурочком. Подал мне.

— Возьми. От матушки твоей. Велела перед свадьбою тебе отдать.

Внутри угадывалось что-то маленькое и твердое. Я развязала шнурочек, заглянула, а там маленький камушек на цепочке.

Никак малахит? Пригляделась, и правда он, выточен в маленький цветочек.

— Матушка твоя родом с северов была, там умельцы всегда водились, а матушка твоя и сама такое любила. Это она сама и выточила, пока тебя под сердцем носила.

Я приняла подарок с благодарностью. Сколько ж лет отец его при себе хранил? Я разглядывала зеленоватые с золотыми прожилками камушек и представляла, как жена князя с теплом вырезала его для своего будущего ребенка. Как представляла, должно быть, что сама его вручит, но судьба иначе распорядилась.

Имела ли я право принимать этот подарок? Ведь не мне он был предназначен. Но коли все так сложилось, то придется продолжить мне играть ту роль, что уготована.

И едва я хотела отцу слова благодарности высказать, как в дверь стали стучать. Тихонечко так, но настойчиво.

— Княжна! Княжна, это я, Любава, — и голос ее дрожал как-то странно. Обычно за Любавой такого не водилось.

Князь брови сдвинул. Я поднялась, утерев щеку от слезинки, что все ж выступила, и пошла к двери.

Любава едва не ввалилась, не дожидаясь, пока я открою настежь. Бледная, точно мукою посыпана. В руках у нее был лист, сложенный пополам и с надломленной печатью.

— Что случилось? — спросила я. Уж если она в такой час решила ко мне заявиться, то точно неспроста. Батюшка за моей спиной тоже встал и на прислужницу мою глянул.

Та едва не присела. Тут же поклонилась низко.

— Простите, что так спешно вмешалась, — а сама бумагу эту мне протянула. — Но беда, похоже, ох, княжна, то одно, то другое.

— Говори уже, что случилось, — тяжело вздохнул мой отец.

Любава таки выпрямилась и, кажется, еще бледнее стала.

— Весняна со двора пропала, сколько ее искали, нигде не видно Покои ее перевернули с обеда. И в сундуке у нее нашли вот это.

Я забрала у нее лист, развернула.

Бумага была чужая, тонкая, не простецкая береста, на которой обычно писали. Буквы на ней незнакомые, вьются хитрой вязью. Я этого языка не знала, но далеко ходить не надо, то наверняка был исконный язык