Княжна-попаданка. Между Русью и Степью - Александра Каплунова

к русским с одинаковым уважением относился. Не разделял никого, не выделял. И в управлении у него люди разные ходили, с обеих сторон границы. А уж сколько людей к нему с русской стороны со своими проблемами приезжали и уезжали с решениями, так и вовсе. Нет, Арслан и правда мира на границе хотел. Я людей-то завсегда распознавать умела. И муж мой будущий был из тех, кто войны не жаждет, в отличие от брата его, который теперь сидел довольно оскаблившись и лакал из своего кубка, точно победитель.

Арслан на его выпад смолчал. Но я едва ли не кожей чуяла, как и он сам ярится под этим спокойствием. Бату, конечно, сыграл по умному. Всю тяжесть письма переложил на Тэмира, а сам в сторону ушел. По существу нам его и не прижать было, прав ведь, паскуда.

Теперь у нас на руках были только улики против старого волка, до которого еще доехать сперва надобно, чтобы их предъявить.

— Только тут одна неувязочка, — спокойно произнёс Арслан.

— Какая?

— Весняна с твоим человеком за сараем шепталась. Сперва, как донесли мне о том, я значения не сильно придал. А теперь все складывается. И не делай вид, будто не знаю я, что ты давно у Тэмира на службе.

На сей раз хмыкнул Бату как-то уж совсем нарочито показательно. Затрещала, видать, броня-то.

— Шепталась, — юлить он не стал. — Да только не ведаешь ты, о чем говорили.

— И о чем же?

— Убеждена была служка-то, что госпожу подменили.

По трапезной прошелся гул шепота. А у меня волосы на затылке чуть привстали.

Подменили?

Глава 44

— Что за вздор? — Отец на сей раз первым не удержался. Зарокотал, выстув вперед.

Бату хмыкнул. А после поднялся, расправил плечи, прокашлялся даже, явно готовясь к какой-то своей речи.

И заговорил, уже не брату и не князю в глаза глядя, а прямо на меня.

— Подменили, как есть, — еще громче произнес он. — Убеждена в том была сама личная прислужница. Говорит, речи ведет иные, не те, что прежде. Да такие, что и знать-то такого не могла. И ходит иначе. И даже смотрит теперь по-другому.

— Что ж ты считаешь, я дочери родной не отличу от подлога? — глухо проговорил князь и предо мной заступился, от Бату отгораживая. Тот в свою очередь тоже шаг вперед сделал.

Знал бы отец, как близок на деле степняк к истине, вряд ли бы так заступался.

Теперь же стояли они, едва не грудью друг на друга, что обстановка стала еще шибче накаляться. Заискрило буквально. И меж тем люди отца и самого Бату поближе стягиваться стали.

Я это оглядела с неудовольствием. Так и беде быть. Начнут прямо тут драку, и как разнимать?

— То не мои слова, — скривился брат огланов. — А личной ее служанки. Кому, как не ей лучше прочих свою госпожу-то знать?

— Бату, — Арслан попытался его осадить. И тоже вперед шагнул, рядом с князем встал, бок о бок.

— Имя я свое помню, можешь не напоминать, — фыркнул он. — Сказано было, что девка-русаянка на дороге померла. И что вместо княжеской дочки в той же постели среди мехов в то же утро встала иная баба. Откуда взялась — она понять не сумела. Перепугалась только. И ко мне с порванной верёвочкой прибежала: говорит, не та она. Страха никакого, а прежде робкою была, точно лань пуглива. А с тех пор, гляди, и ходит между вами этакая… подменка.

Он сделал паузу. Обвёл нас всех ленивым взглядом.

— Мужиков у амбара она тебе, оглан, на цыпочках строит. Сокола на руку берёт, как сродная. Мельницу твою чинит, точно у неё за плечами не девство, а ремесло. — Углом рта усмехнулся. — Ведьма ли, беглая ли, разбойница, кою свита подобрала — поди разбери. А только дочь твоя, князь, — мертва. А эта, — он чуть качнул бородой в мою сторону, — вместо нее живет.

Тишина в трапезной стала такая, что свечи зашипели слышно.

Арслана я подле себя чуяла, но в лицо ему поглядеть боялась. Боялась прочесть, как он переменился.

Вместо того, медленно и неспешно повернулась к отцу. Поглядела на него, но лицо его ничего не выражало. Ни страха там не было, ни гнева или недоверия. Только вот в глазах, кои и у меня теперь были, голубые, евпраксины, глядели на меня, что ясно стало — впервые за весь нынешний день князь и впрямь начал меня разглядывать.

Ну, Бату, этого я спускать не стану.

И прятаться тоже не мой удел. Память тела во мне жива — выкручусь, коли допрос какой устроить решатся. А вот этому засранцу если сейчас этакое выступление спущу, то потом точно слухи поползут такие, что вовек не отмоешься.

Они и сейчас-то и так поползут, но подтверждать и станут или будут оспаривать, тут я могла поработать.

— А что же сама она у меня это в лицо не спросила? При всех перед огланом, да батюшкой, — я промеж Арслана и князя своего вперед шагнула, что они чуть посторонились.

Да, быть может таким поведением я и правда его слова подтвеждала, да только я ведь теперь такая и есть. И играть недотрогу пугливую уж точно не собираюсь.

— А может ты только сейчас это выдумал? Может и не говорила она того?

— Но мы-то видим, что не лань ты пугливая, — фыркнул Бату, ничуть того вопроса не смутившись. — А про княжну ярославскую говораивали, что ликом мила, нравом тиха.

И этак с вызовом подбородком вверх дернул.

— Рассказывали, — я не стала спорить, кивнула. — Да то было прежде. До того часа, как я едва не преставилась. А как едва на тотт свет не шагнула, взгляды мои переменились. Разное, знаешь ли, случается, когда человека едва на смертном одре не возложили.

— Удобная отговорка, — усмехнулся Арслан.

— А еще удобнее увести разговор от той сути, с которой мы к тебе пришли, — проговорил Арслан. Бату на на него повернулся порывисто.

А ведь и правда, заговорил он нас, увел внимание от своей дражайшей персоны, на меня оное переключив.

— Не про княжну речь идет. А о том, что по указанию Тэмура-мурзы травили мою будущую невесту. Умышленно и до всяких ее болезней. Потому речь тут вовсе