За него ответит она - Таша Эвер

— Ты голодна? Давай я приготовлю завтрак.

Мы пошли на кухню. Он надел фартук — только фартук, больше ничего, — и я засмеялась.

— Ты похож на официанта из очень странного ресторана, — сказала я.

— Это мой коронный образ, — ответил он, разбивая яйца в сковороду. — Alexandrine, ты когда-нибудь пробовала омлет с трюфельным маслом?

— Нет. Но звучит пугающе.

— Звучит божественно, — поправил он. — Садись и смотри. Я покажу тебе, как готовит профессионал.

Я села за барную стойку, всё ещё голая, и смотрела, как он колдует над плитой. Он двигался легко и уверенно, как человек, который знает, что делает. Я видела его мускулистую спину, его сильные руки, его ягодицы, которые не прикрывал фартук. Это было самое эротичное и самое домашнее зрелище в моей жизни одновременно.

— Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, — я мог бы готовить для тебя каждый день. Завтрак, обед, ужин. Всё, что захочешь.

— Ты меня закормишь, — сказала я.

— Я тебя люблю, — ответил он. — Это разные вещи.

Он поставил передо мной тарелку с омлетом — воздушным, золотистым, пахнущим чем-то невероятным, — и сел напротив. Мы завтракали, пили кофе, смеялись. Он рассказывал о своём новом меню, о том, как хочет переделать винный погреб, о том, что мечтает когда-нибудь открыть ресторан в Париже. Я слушала и думала: вот она, настоящая жизнь. Не та, которую я изображаю дома. А эта — с ним, с его фартуком, с его омлетом, с его мечтами о Париже. Я смотрела на него и думала: если бы я могла остаться здесь навсегда, я бы не ушла. Я бы отдала всё — квартиру, машину, даже свою работу — лишь бы каждое утро просыпаться с ним.

— Alexandrine, — сказал он вдруг, отставляя чашку. — Я хочу, чтобы ты кое-что знала. Я никогда не был так счастлив, как сейчас. С тобой. И я хочу, чтобы так было всегда.

— Я тоже, — сказала я. — Я тоже этого хочу.

Он поднялся, снял фартук, бросил его на стул и, всё ещё обнажённый, подошёл к окну. За стеклом шуршал дождь, мелкий, монотонный, типично московский. Мишель постоял пару секунд, глядя на серое небо, а потом обернулся ко мне.

— Знаешь, что я люблю делать в такую погоду? — спросил он.

— Что?

— Слушать музыку. Настоящую. На виниле. Пойдём.

Он протянул руку, и я вложила пальцы в его тёплую ладонь. Мы прошли в гостиную, где у панорамного окна стоял старый проигрыватель — тяжёлый, деревянный, явно дорогой. Рядом на низком стеллаже лежала стопка пластинок в потёртых конвертах. Я заметила, что большинство подписаны от руки — неровным почерком, по-французски.

— Это моя коллекция, — сказал он, перебирая конверты. — Я собирал их пятнадцать лет. Кое-что привозил из Парижа, кое-что находил на блошиных рынках. Вот, например, Шарль Азнавур. А вот Эдит Пиаф. Это оригинальные издания, им больше полувека. Я когда слушаю их, чувствую запах того самого Парижа. Не туристического, с Эйфелевой башней и круассанами за десять евро. А настоящего. Того, который пахнет дождём на Монмартре и свежей типографской краской.

Он достал одну пластинку и бережно поставил её на проигрыватель. Комнату наполнил голос Эдит Пиаф — надрывный, горьковатый, невероятно живой. Я не понимала слов, но чувствовала каждую ноту.

— Мои родители обожали Францию, — сказал он, возвращаясь ко мне и обнимая сзади. — Отец был дипломатом, мы часто переезжали. Когда мне было десять, мы полгода жили в Ницце. Я ходил во французскую школу, ел круассаны на завтрак и говорил с соседскими мальчишками на смеси русского и французского. Это было лучшее время.

— Ты скучаешь по тому времени? — спросила я, прижимаясь к его груди.

— Скучаю по родителям. Они умерли пять лет назад, друг за другом. Отец от сердца, мама просто не смогла без него. И знаешь... Когда их не стало, ресторан стал для меня не просто бизнесом. Это мой способ сохранить связь с ними. Каждое блюдо в меню — это память о каком-то моменте. Луковый суп — как у мамы, она варила его в Ницце, когда мы все были счастливы. «Тарт татен» — яблочный пирог — папа заказывал его в каждом ресторане и говорил: «Когда-нибудь мой сын откроет своё место и будет делать лучший тарт татен в Москве».

Он замолчал. Я обернулась и увидела его глаза — они были влажными. Мишель, мой уверенный, страстный, ироничный Мишель, стоял голый у окна, слушал Пиаф и плакал. Я обняла его и крепко прижала к себе. Так мы и стояли — две голые души под звуки французского аккордеона.

— Прости, — прошептал он, вытирая глаза. — Я не планировал это показывать.

— Не извиняйся. Спасибо, что показал.

Он поцеловал меня в лоб и повёл обратно на кухню.

— Ладно, — он тряхнул головой, возвращаясь к своему обычному тону. — Я, кажется, слишком размяк. Нужно срочно что-то делать. Например, съесть что-то вредное.

— Мы же только что завтракали.

— Во-первых, это было час назад. Во-вторых, омлет — это не еда, это прелюдия к еде. А в-третьих... Когда ты в последний раз ела то, что тебе хочется, а не то, что можно по диете?

Я задумалась. Дома я следила за фигурой. Андрей говорил: «Ты должна выглядеть безупречно». А Мишель говорил: «Ты должна быть счастливой».

— Давно. Очень давно.

— Тогда сиди и смотри.

Он достал из холодильника сливки, шоколад, ягоды. Снова надел фартук — на этот раз уже для защиты, а не для соблазнения. Я сидела за барной стойкой и смотрела, как он колдует. Это было завораживающе. Он двигался как художник: точные, выверенные движения, ни одного лишнего жеста. Через десять минут передо мной стояла тарелка с горячим шоколадным фондю — густым, ароматным, — и вазочка со свежей клубникой.

— Это катастрофа, — сказала я, макая ягоду в шоколад. — Ты испортишь мою фигуру.

— Твоя фигура прекрасна, — ответил он, садясь рядом и забирая клубнику из моих пальцев. — Но ты прекрасна не из-за фигуры. Ты прекрасна, потому что ты — это ты. Alexandrine, Саша.

— Саша? — я поперхнулась.

— А что? Нельзя?

Я помотала головой. Дома меня так не называют. Дома я была либо «Сашуль», а на работе «Александра», строгая и собранная.

— Знаешь, о чём я мечтала в детстве? — сказала я, неожиданно для самой себя. — Я хотела быть смотрителем маяка. Жила бы себе на берегу океана, зажигала огонь для кораблей и ни от кого не зависела.

— Серьёзно? — он улыбнулся, но не снисходительно, а тепло. — Это чертовски красивая мечта. А я в детстве хотел быть