Прачка на краю реки - Меган Шейд

Я слышу в ее словах искренность, непоколебимую решимость.

Но что еще важнее — я осознаю, что мой дар правды не подал ни единого сигнала о лжи за весь этот разговор.

Либо Прачка говорит чистую правду, либо она куда более коварна, чем я мог себе представить.

— Иди, — бросает она.

Я киваю ей, не зная, что и сказать, даже если бы мог выдавить хоть слово. Я прижимаю мальчика ближе к себе.

— Пойдем-ка домой… — осекаюсь я. — Как тебя зовут, парень?

— Билли, — отвечает он, стуча зубами.

— Что ж, пошли, Билли.

Он кивает, уткнувшись мне в шею.

— Знаешь, что странно? — производит он, постепенно успокаиваясь, пока я несу его обратно к деревне. — Кажется, я ей верю. Что она никого не обидит.

Я каменею, крепче сжимая объятия, но молчу. Мне не хочется пугать ребенка, поэтому я позволяю ему верить, будто Прачка вовсе не монстр. Дети вообще верят во всякую чепуху.

Но я эту ошибку не повторю.

15 БЕА

Каждый рваный вдох отзывается острой болью. Правые ребра простреливает при малейшем движении, и я гадаю, сломаны они или просто сильно ушиблены. По крайней мере, тяжесть ненависти Бреннена немного утихает, пока он исчезает среди сосен вместе с мальчишкой.

Впервые с момента его появления его презрение не кажется направленным исключительно на меня. Он был так зол на ребенка. Слишком зол, пожалуй. Это же всего лишь малец, и он вел себя так только потому, что научился этому у кого-то другого. Дети не рождаются с подобной жестокостью в сердце.

Но Бреннен, казалось, даже не задумался о том, почему ребенок так себя повел. Он просто отреагировал, ведя себя так, будто нападение мальчика на меня было личным оскорблением в его адрес. Неужели все дело в том, что он здесь ради моей охраны? Если он воспринимает мои побои как собственный провал, это многое бы объяснило. Это сошлось бы с тем, как он отреагировал, когда я заговорила о причиняемой мне боли.

Нет чести в том, чтобы нападать на женщину в кандалах, — говорил он. Если я причиню тебе вред, то лишь потому, что ты не оставишь мне выбора.

Возможно ли, что Диденар на самом деле человек чести? Тот, кто не жаждет власти? Я и не думала, что такие люди существуют.

Я качаю головой, и боль в ребрах и спине становится невыносимой. Сейчас мне не разгадать мотивы Бреннена. Не тогда, когда я едва могу дышать.

Медленно и осторожно, насколько это возможно, я подползаю к лежанке, прикусив губу, чтобы сдержать рвущийся наружу крик. Я все еще насквозь мокрая, но это сейчас наименьшая из моих забот. Вода рано или поздно высохнет, а вот эта боль будет утихать гораздо дольше.

Лолли ревет, когда я поворачиваюсь на левый бок, и боль немного отступает, стоить мне замереть. Я поднимаю глаза к небу: там переливается пламя. Сегодня она зла.

Похоже, сегодня злы все.

Она скрывается за горизонтом, и я снова смотрю на реку, опуская пальцы в воду.

— Пожалуйста, — шепчу я, — только не смерти в этот раз.

Вода идет рябью, лаская кожу, и я надеюсь, что это ее способ принять мою просьбу.

Я закрываю глаза, во второй раз за последние дни оценивая свои увечья. Если ребра приняли на себя основной удар, то губа опухла, а на затылке красуется шишка размером с гусиное яйцо. Рука пульсирует, как и точка на пояснице. Мальчишка швырял камни на удивление сильно — даже для взрослого. Дар силы, — говорил Бреннен. Но еще хуже были слова, которые он мне бросал.

Оскорбления, напоминающие, что меня презирает все королевство. И вовсе не только те, кто приходит к реке, охваченные отчаянием и горем.

Все.

Это ранит сильнее, чем побитое тело, — осознание того, что я никогда ничего не смогу изменить в том, что они обо мне думают. Моя легенда будет только расти, а настоящая я, до последнего кусочка, перестанет существовать вовсе. Сколько пройдет времени, прежде чем я забуду саму себя? Прежде чем затеряюсь в собственном разуме и в той самой легенде, что меня определяет?

Ветер усиливается, река шарахается от моей руки, словно стыдясь собственной лжи, и слезы жгут глаза. Я больше не могу сдерживать крик, когда невидимые руки швыряют меня на колени.

Мое тело обмякает, но магия проклятия удерживает меня в вертикальном положении, и на этот раз я даже благодарна силе, подчиняющейся собственной воле. По крайней мере, мне не приходится тратить крохи оставшихся сил, чтобы держаться на коленях.

Вода ледяная, когда я опускаю в нее руки, и меня пробирает дрожь.

В воздухе отчетливо падает аромат болотного мирта, и река окрашивается в бурый цвет от поднятой со дна грязи. Мир кренится, и вдруг боль исчезает. Я делаю глубокий, полный вдох, зрение проясняется, а головокружение отступает.

Я оказываюсь в освещенной свечами таверне. Посетители вокруг уже изрядно выпили и горланят веселую песню, взмывая вверх поднятые стаканы. Мелодия скребет по краю памяти, но я никак не могу припомнить, где слышала ее раньше.

Сними-ка пальтишко и у двери постой.

Есть место за столом для песен и для нас с тобой.

Ночь не спешит уходить, дверь отперта.

И здесь никто не считает твои года.

В кружках вино, а в стаканах — эль.

Забудь о грехах, что в прошлом звенели словно метель.

Пусть жизнь коротка, но молчать не спеши.

Песню это запой от души.

За барной стойкой стоит женщина, ее бледные щеки раскраснелись, а глаза сияют, пока она поет. Мужчина наклоняется к ней, улыбаясь, когда она протягивает ему выпивку. Он расплачивается поцелуем, и мое сердце сжимается от тоски по такой простой и чистой жизни. По легкости их любви. Что бы я отдала хотя бы за кроху чего-то подобного?

Мелодия переходит в припев, и они оба подхватывают песню, их глаза блестят, когда они поднимают бокалы.

Песня не скажет, когда ей придет конец.

Пока ты поешь, зацветет новый венец.

Мы надеялись, ждали всю ночь напролет.

Последний куплет до тебя не дойдет.

Я отрываю взгляд от парочки, оглядывая комнату. Должна же быть причина, почему я здесь. Почему у меня эти видения, но какая? В тусклом свете трудно что-либо разобрать, однако ничего необычного не бросается в глаза. Меня кто-то толкает в спину, и я успеваю ухватиться за спинку стула.

— Простите, мисс, — говорит мужчина, и я замираю. Это подсказка? Он тот, кто умрет?

— Сударь, —