Прачка на краю реки - Меган Шейд

— Уже вернулся? Скажи-ка, неужели Прачка перебила всех, кто заглядывал… — его слова замирают на полуслове, когда за моей спиной появляются Анна и Билли. — Что случилось? — спрашивает он, делая шаг вперед, чтобы заглянуть через порог во двор.

— Случился тот ублюдок, что называл себя ее мужем. Ты знал? — спрашиваю я.

Тео игнорирует меня.

— Эдгар тебя бил? — недоверчиво спрашивает он. Анна отводит взгляд, и я ненавижу то унижение, что вижу в ее ссутуленных плечах. Она сжимается в комок, стараясь стать меньше. Привычка, которой она, судя по всему, научилась, чтобы выжить.

— Что вам нужно? — обращается к ним Тео.

— Комната для них — столько, сколько потребуется. И проследи, чтобы от этого подонка здесь не осталось и духа. — Я достаю из кармана кошель, монеты звонко бряцают в тишине таверны. — Как только смогу, я устрою всё более надежно, — добавляю я.

— Чем я могу отблагодарить тебя… — начинает Анна, но я останавливаю ее.

— Ничего страшного, — отвечаю я, поворачиваясь и усаживаясь на табурет, тем самым прекращая разговор, пока Тео собирает их пожитки, берет ключ и уводит их в комнату. Я погружаюсь в мысли, но тут он возвращается и ставит передо мной щедрую порцию эля.

— Оставь свои деньги себе, — Тео бросает мой кошель обратно на стол. — Она не первая женщина, которой я помогаю в подобной беде, и далеко не последняя. — Он оттягивает воротник рубашки в сторону, обнажая на груди дар эмпатии. — Меня к ним тянет. Ближе к эпохе это только усилится. Мужчины уже сейчас засиживаются дольше. Пьют больше.

Он кивает в сторону пожилого джентльмена в глубине зала, и только тогда я замечаю стеклянный взгляд старика.

— Дерутся еще чаще. — Он тяжело вздыхает. — Слишком многие мужчины умеют скрывать свое истинное лицо. По крайней мере, пока жизнь не станет тяжелой. Если честно, это отвратительно.

Это больше, чем отвратительно. Это настоящее зло, но я не спорю с ним — отчасти из-за зародившегося уважения к его признанию в помощи таким женщинам, как Анна, а отчасти потому, что мой дар правды молчит. Тео не солгал мне ни разу с самого моего прибытия сюда. Анна и ее дети здесь в безопасности.

Я откидываюсь назад, оценивающе глядя на него, и в очередной раз ловлю себя на мысли, что из него вышел бы куда лучший солдат, чем трактирщик. Он крепкого телосложения, явно умен, раз придумал укрепленные погреба для защиты деревни от эпохи.

Хотя в нем нет заскорузлого вида воина. В его карих глазах кроется доброта, к которой я совсем не привык. Мягкость, вероятно, идущая от его дара эмпатии.

Он склоняет голову набок.

— С чего это ты вообще вернулся в их дом? Увидел что-то, когда отводил мальчика? Гарольд говорил, что малец вернулся целым и невредимым еще до твоего возвращения.

— Нет. Отца не было дома, когда я привел паренька, — я делаю большой глоток эля. — Он потерял ботинок, — я тру ладонью лицо. — И Прачка его зашила. — Даже вслух эти слова звучат дико. Убийца с Реки Смерти чинит одежду для ребенка.

Тео ничего не отвечает, продолжая протирать стойку мокрой тряпкой.

— Понимаешь, малец лупил ее до крови, швырял булыжники, будто она кусок торфа, — продолжаю я. — А она даже не пыталась защититься. Ни капли. А потом мальчишка упал в реку, и она попыталась его спасти, и… — я качаю головой.

— Выходит, Прачка не вполне оправдывает ужасы своей легенды? Ты об этом? — Тео приподнимает брови.

— Она определенно не такая, какой я ее ожидал увидеть, но это не меняет того, что она совершила. Людей, которых она убила.

— Да, не меняет, — тихо отзывается Тео, почти сочувственно глядя на монстра. — Хотя столетие, привязанное к ледяной реке, кого угодно способно изменить, полагаю.

— Она заслуживает каждую минуту этого столетия и даже больше, — говорю я, и это чистая правда. — Но все остальное… Мне не… мне не нравится, что мальчик так привык к насилию. Что он видит в ней меньше, чем человека.

— Ну, она ведь вовсе не человек, верно? — Тео обходит стойку, наливает себе выпивку и садится рядом со мной. — Она бессмертная. Проклятая. Призрак реки Басил. Они боятся ее, а потому ненавидят.

— Я ненавижу ее. Я презираю ее. Но я даровал бы ей быструю смерть. Я считаю, что даже монстры среди нас заслуживают этого.

Тео изучает мое лицо, оценивая, судя по всему, мою искренность. Но он не найдет причин сомневаться. Я говорю чистую правду. Жестокость вызывает у меня отвращение, и мне чужды садистские наклонности. Пусть нечестивцы погибают от одного точного взмаха меча, и на этом будет точка.

— Похоже, ты не выносишь страданий, — замечает он, и я едва не усмехаюсь.

— А кто их выносит?

— Те, кто сам прошел через них. Садисты. В мире полно страданий, и всегда находится тот, кто их причиняет.

— Я испытал достаточно. Я не хочу, чтобы кто-то еще мог сказать то же самое.

Он медлит, делая вид, будто протирает и без того безупречно чистый стакан.

— Ты и вправду убил бы ее, если бы мог? — наконец спрашивает он.

Ответ вырывается сам собой.

— Разумеется.

Он кивает — не осуждая, но и не соглашаясь.

— А ты нет? — спрашиваю я. Меня снова не покидает ощущение, что Тео знает о Прачке гораздо больше, чем показывает.

Он качает головой, и на его лице проступает странное выражение.

— Нет. Думаю, не смог бы. Но я не виню тебя за это желание. Для тебя всё слишком лично. Она никогда не калечила тех, кого любил я.

Я каменею.

— С чего ты взял…

Тео поднимает руку.

— Ты кажешься хорошим человеком, Бреннен. Кажется, ты хочешь поступать правильно. И ты не получаешь удовольствия от отнятия жизней. Есть лишь одна вещь, способная превратить хороших людей в убийц.

— И что же это? — спрашиваю я, допивая эль двумя большими глотками.

Он наклоняет голову и наконец ставит стакан на стойку.

— Любовь.

Я кручу пустой стакан по столу.

— Я прав, верно? — спрашивает он.

Сердце сжимается, стоит мне представить озорную улыбку Марсайли. Услышать ее звонкий смех. Вспышка ярости обжигает изнутри, и я с трудом сглатываю ком в горле. Это неожиданное напоминание о женщине, которую я любил, подобно броску в огонь. Я поднимаюсь из-за стойки, не отвечая. Эта рана принадлежит только мне, и никому больше. Я не хочу делиться ею.

И я отказываюсь бередить ее вновь. Особенно сейчас, когда боюсь, что кровь из нее