Прачка на краю реки - Меган Шейд

того, что он не стал допытываться дальше, но тут же на смену ему приходит жгучий стыд. Он прав. Я трусиха. Монстр. Но в то же время я просто женщина, которая изо всех сил пытается искупить содеянное. Этого должно быть достаточно, потому что большего я сделать не в силах.

Я подбираю несколько камней и принимаюсь выкладывать их друг на друга.

— Во мне много всего намешано, — произношу я, повторяя слова музы любви и безумия. Ветер усиливается, и следом за ним грудную клетку пронзает острая боль. Мне хочется плакать, пока я волоку себя к самой кромке воды. Всё болит, и я невероятно устала — но реке нет до этого дела. Смерть не спит, и уж точно не собирается делать скидку на то, что я жажду покоя.

Одежда подплывает ближе, и я чувствую облегчение, когда нахожу платье и шаль пожилой женщины. Она умрет во сне от больного сердца, но я не испытываю по ней скорби. Судя по лучам морщинок у глаз, она прожила долгую и хорошую жизнь.

Я стараюсь не дать разочарованию взять верх, когда в карманах не оказывается вещиц для заклинания. Завершив свою песню и отправляя ее одежды дальше в Загробный мир, я задерживаюсь на секунду, чтобы мысленно послать ей молитву о покое.

В желудке громко урчит, и, преодолевая боль, я готовлюсь встать. Я не ела уже несколько дней. Чтобы исцелиться, нужно хоть что-то для поддержания сил, но сегодня у меня нет ни капли энергии, чтобы попытаться поймать рыбу. И тем более нет желания есть ее сырой.

С тяжелым вздохом я поворачиваюсь в сторону куста дикой ежевики, что растет чуть дальше, чем в длину дракона. Даже на пороге голода это не кажется аппетитным. И уж точно не насытит, но это хоть что-то, а надеяться на большее, как всегда, не приходится.

Кое-как встав на колени, я вскрикиваю, пытаясь перенести вес на одну ногу и выпрямиться. Я не могу сдержать слез, брызнувших из глаз — не от жалости к себе или досады, а от чистой, невыносимой агонии.

Каким-то чудом мне почти удается подняться, но мучительный спазм в ребрах подкашивает меня. Я спотыкаюсь, не находя опоры на мокрой, скользкой от мха поверхности. Мои руки беспомощно взмахивают в воздухе, я инстинктивно готовлюсь к жесткому падению, но Бреннен успевает перехватить мою руку, резко дергая вверх.

В тот самый момент, когда наши кожи соприкасаются, между нами вспыхивает пламя. Но каким бы жарким и яростным оно ни было, оно не приносит боли. Ожог нарастает с каждой секундой, взметаясь вверх по руке, оседая в груди и падая камнем в живот.

Я судорожно втягиваю воздух, и его зеленоглазый взгляд мгновенно приковывается к моим глазам — широкий, дикий взгляд.

Он тоже это чувствует.

Его глаза скользят по моему носу, губам и линии челюсти, и на долю секунды мне начинает казаться, что он видит меня настоящую. Не убийцу. Не Прачку.

Беа.

На одно непомерно длинное мгновение в моей груди что-то замирает. Что-то опасно близкое к надежде. Он смотрит на меня не с привычным гневом или раздражением. В глубине его глаз прячется нечто иное. Эмоция, которую я не могу назвать, но от которой по коже пробегают мурашки.

Верхняя часть моей стопы начинает теплеть, и на этот раз жар действительно обжигает. Боль становится невыносимой, заставляя меня разорвать зрительный контакт и наклониться, чтобы схватиться за щиколотку. Ощущение такое, будто кто-то прижимает к коже раскаленное клеймо, и я с шипением задираю подол юбки, чтобы взглянуть.

Я судорожно ловлю ртом воздух.

На подъеме моей стопы, обвивая щиколотку спереди, залегла длинная прямая линия, пересеченная тремя волнистыми штрихами. В животе всё скручивается от путаницы мыслей. Это дар. Дан, которого на моей коже не было еще пару секунд назад.

Так как же, во имя богини, он у меня оказался?

— Будь ты проклята! — ругается Бреннен, резко отдергивая руку, и я едва не падаю снова. Должна бы. Но нет. Каким-то чудом я продолжаю стоять.

— Что ты натворила? — Он долго смотрит на мою кожу, затем опускается на одно колено, развязывает свой ботинок и срывает его. Под ним кожа чиста. Я ничего не вижу — и тем не менее взгляд, которым он меня одаривает, полон такой ярости, что я отшатываюсь назад.

— Как ты это сделала? — вскидывается он, поднимаясь на ноги.

— Что сделала? — отступаю я. Я поднимаю руки для равновесия, но на этот раз камни не кажутся скользкими, и удерживать себя в вертикальном положении стоит куда меньших усилий. Что здесь происходит?

— Верни его. — Бреннен делает агрессивный шаг ко мне, и я вскидываю руки, останавливая его. Он уже показал, что не собирается причинять мне вред, но сейчас в его глазах горит совсем другой огонь. Менее просчитанная злость и больше дикой, животной ярости.

— Не подходи ни на шаг. Я ничего не делала.

— Ты украла мой дан. — Он произносит это так, будто я сошла с ума, и вспышка гнева взрывается в моей крови. Почему каждая проблема вечно сваливается на меня? Неизменно вся вина падает на мои плечи, какова бы ни была ситуация, и с меня хватит.

— Ты сам меня схватил.

— Ты забрала мой дан стойкости.

Я фыркаю, и моя злость только растет от его упрямства.

— И в мыслях не было!

— Ты делала это раньше? Забирала магию у кого-то еще?

— Что? Нет! — выкрикиваю я, но он уже не слушает. Он закатывает рукава, разглядывая чернильные метки на кистях и предплечьях.

— Шесть, семь… — шепчет он про себя.

Он срывает с себя тунику, обнажая широкий, мускулистый торс, покрытый, наверное, доброй дюжиной других данов, оплетающих его ребра и грудь. У меня пересыхает во рту при виде этого зрелища. При виде всей мощи его тела. Это тело воина. Человека, который видел битвы и выходил из них победителем.

Его глаза сужаются, когда он изучает знаки, ноздри раздуваются, и он поворачивается ко мне спиной.

— Что ты видишь у меня на спине?

Я не отвечаю, завороженная совершенством его широких плеч. Тем, как рельефные мышцы сужаются книзу, устремляясь к тапочкам бедер. Он словно высечен из камня. Статуя, воздвигнутая с единственной целью — требовать поклонения.

Три толстые черные линии тянутся вдоль всего позвоночника. На каждом выразительном плече красуется свой символ — даны, которых я не узнаю. Четвертый изгибается под рукой, опускаясь по ребрам. И еще несколько заполняют пустое пространство вокруг остальных.

— Я вижу твои даны, — мой голос дрожит, но вовсе не