Корица, вино и немного желания - Элис Рид

Элиза сняла с фотографии пылинку.

— Почему ты вернулась к этой мечте после такого?

— Потому что он соврал. Текст нужно учить. И я хочу работу, где моё лицо — инструмент, а не вся квалификация.

Я произнесла это и поняла, что ответ существовал давно. Красота нравилась мне. Я любила управлять взглядом, входить в комнату вовремя, чувствовать, как ткань движется по ногам. Отказываться от этого ради доказательства серьёзности было бы такой же зависимостью от чужого мнения. Мне требовалось не стать менее заметной. Требовалось научиться не путать заметность с ценностью.

Мы просидели до двух. Составили календарь: когда Элиза пришлёт новости лавки, когда Нив сможет приехать на один съёмочный день, кто будет отвечать на мои письма, если я стану жаловаться на холод и попытаюсь уволиться после плохого дубля.

— Я не стану увольняться после плохого дубля.

— Ты бросила хор после того, как тебе дали вторую партию, — напомнила Элиза.

Я прицелилась подушкой; Нив заранее убрала чашку из траектории.

— Мне было тринадцать.

— Уже драматичная.

Я бросила в неё подушкой. Нив пригнулась заранее, и Уголь возмущённо пересел на контракт. Семейная жизнь не остановилась, чтобы поддержать мою арку. Она просто вместила её между чаем, кошачьей шерстью и спором о том, кто утром откроет лавку.

Позже мы составили список обязанностей на время моих поездок. Оказалось, я делала в доме больше, чем считала, и меньше, чем рассказывала себе. На мне были витрина, часть заказов, праздничное оформление, связи с поставщиками тканей и половина разговоров с трудными клиентами. Элиза вела счета и рецепты, Нив — запасы и календарь. Никто не нуждался в замене «Мары целиком».

Тесса согласилась два раза в неделю помогать с витриной. Я показала ей, как ставить свечи на разных высотах, затем остановилась, когда начала двигать всё за неё.

— Мне кажется, синяя лента лучше, — сказала Тесса.

Синяя была хуже. Слишком холодная для яблочного воска, она делала витрину похожей на аптеку. Я уже открыла рот, но увидела, как Тесса держит конец ткани — уверенно, без прежней просьбы угадать мой вкус.

— Попробуй. Оставим до вечера и посмотрим с улицы.

Синяя лента оказалась не лучше. Но три прохожих остановились, потому что окно выглядело иначе. Тесса придумала добавить медные листья, и витрина зажила.

Уезжая, я не должна была законсервировать дом в собственном представлении о красоте. Сёстры и лавка продолжат меняться без моего режиссёрства. Это было неприятно и правильно.

Утром я пришла в «Орион» не подписывать — торговаться. Юрист сидел в том же кабинете, но теперь я знала, где скрипит стул и в какое окно бьёт солнце. Восс опоздал на пять минут, извинился один раз и не объяснял важностью режиссёра.

Я положила список условий. Оплата дороги при переносе, право на один домашний визит между блоками, отдельное согласование любых изменений внешности, точные часы ночных съёмок.

Юрист принял три пункта, один изменил, по одному отказал. Когда речь дошла до домашнего визита, Восс спросил, нужен ли он из-за магического кризиса.

— Нет. Из-за семьи. Кризис должен закончиться до начала съёмок.

— Если не закончится?

Вот он, вопрос, который я обходила. Работа не могла ждать бесконечно, город не мог требовать, чтобы я никогда не уехала после ошибки.

— Я исполню утверждённые советом обязательства и передам контроль Элизе. Если возникнет непосредственная опасность, сообщу до смены, а не исчезну между дублями.

Восс постучал карандашом по столу.

— Меня устраивает ответ. Не устраивает неопределённость формулировки. Запишите, кто определяет непосредственную опасность.

Мы вписали городской совет и врача. Мечта становилась договором: моя свобода получила границы ответственности.

После встречи я зашла в костюмерную. Рут подгоняла серую форму Лидии. Манекен был уже в мою мерку: грудь, талия, длина спины — цифры без комплимента. Я провела пальцами по плотной ткани.

— Красное вам больше идёт, — сказала Рут, не поднимая глаз.

— В сером я играю лучше.

— В сером вы меньше думаете, как выглядите. Это не одно и то же.

Я засмеялась. Рут вкалывала булавки в подол, совершенно равнодушная к тому, насколько глубоко попала.

На улице меня ждали двое журналистов. Я обошла их через служебный выход: условия ещё не были подписаны. Стыд здесь ни при чём. Иногда хитрость просто сохраняла нужный порядок событий.

Подпись

Я изменила один пункт контракта: право вернуться домой между северными съёмками и студией, если перерыв дольше пяти дней. Восс согласился после звонка бухгалтеру.

— Ещё вопросы? — спросил он.

— Да. Когда костюмная проба?

Он улыбнулся впервые за весь разговор.

Я подписала.

Рука не дрогнула. Дрожь пришла потом, когда юрист промокнул подпись и сложил экземпляры в разные папки. Я ожидала грома, музыки, хотя бы ощущения, что прежняя жизнь закрылась за спиной. За окном рабочий всё ещё красил медную вывеску. Ассистентка попросила не потерять лист с адресом общежития. Восс перешёл к следующему делу.

Я вышла в коридор и прислонилась к стене. Ковёр под ногами был вытерт полосой от бесконечных тележек. Из монтажной доносился стук аппарата. Мимо прошёл костюмер с охапкой серых юбок и не узнал меня.

— Мисс Морвейн?

Ассистентка догнала меня с тонкой папкой.

— Ваша первая читка в понедельник. И ещё: мистер Восс просил передать, что пункт о поездках приняли не из любезности. Он действительно был плохо составлен.

— Это должно меня успокоить?

— Нет. Это должно научить вас читать следующий контракт.

Я засмеялась и сунула папку под мышку. В зеркале напротив увидела женщину с яркими губами, растрёпанными от дождя волосами и серьёзным документом в руках. Хотелось подмигнуть отражению. Я не удержалась.

Позвонила домой. Элиза сказала, что гордится, а потом спросила номер поезда. Нив сообщила: Соль утащил красную ленту. Мистического смысла в этом нет, хранить ленты надо лучше. Адриан передал поздравление через трубку.

В тот же день прошла первая костюмная проба. Рут ждала меня в комнате с зеркалами, лампами и рядами серой ткани. Лидия Валлен носила форму горничной, но Восс не хотел делать её незаметной: воротник подчёркивал шею, юбка позволяла быстро ходить, карманы были настоящими.

— Карманы? — спросила я с восторгом.

— Актрисы обычно радуются шёлку.

— В шёлк нельзя положить карандаш и чужое письмо.

Рут застегнула ряд мелких пуговиц. Спросила разрешения затянуть пояс на одно деление, затем заставила меня поднять руки, сесть, встать, пройти по отметке. После красного платья с его рассчитанным поворотом серая форма двигалась почти незаметно. Моё тело всё равно оставалось моим: грудь, талия, походка никуда не исчезли. Чувственность не требовала постоянной демонстрации.

На пробу света пришёл оператор. Он попросил убрать помаду.

— Совсем?

— Персонаж не может позволить цвет.

Я стёрла бордовый и впервые увидела на профессиональном экране собственное лицо без привычного оружия. Губы казались бледнее, веснушки — темнее, нос — чуть