Корица, вино и немного желания - Элис Рид

— Да. После. Поэтому мы не будем называть опыт успешным только потому, что ты остановилась. Но и не будем притворяться, будто остановка ничего не значит.

— Это звучит как утешение с плохим вкусом.

— Это отчёт.

Она говорила короче меня, не украшала паузы. Когда волновалась, начинала раскладывать предметы по прямым линиям. Я заметила, что полотенца лежат краями к краям, и перестала требовать от неё более тёплых слов.

В Книге сохранилась строка: «Развяжи сердце, но свяжи руку ценой».

Я всегда читала «свяжи» как усиление привязанности. Теперь поняла, что речь могла быть о задержке. Но цена чего — желания, поступка, отказа — оставалась неясной.

Джордж после опыта сидел у печи, пил чай и постепенно снова заинтересовался спором о дренаже. Мы записывали возвращение эмоций каждые пять минут.

— Я знал, что люблю жену, — сказал он. — Но это было как знать длину стены. Без ощущения, зачем она нужна.

Антижелание не возвращало выбор. Убирало материал, из которого выбор строится.

Агата подвинула мужу сахарницу. Джордж положил в чай две ложки и поморщился — слишком сладко. Этот маленький жест обрадовал нас сильнее, чем должен был: вкус вернулся вместе с раздражением.

— Лодку всё равно не покупаем, — сказала Агата.

— Обсуждаем завтра.

— Вот теперь ты похож на себя.

Они ушли под руку, споря о дренажной канаве. Я осталась в лаборатории с чувством, которое не удавалось назвать одним словом. Вина была частью. Облегчение — тоже. Ещё было уважение к женщине, которая остановила мой опыт быстрее меня.

Я внесла в журнал её имя рядом с решением об остановке. Не «наблюдатель». Не «жена добровольца». Агата Пелл, соавтор границы.

Доклад совету занял четыре страницы. Я написала его без фразы «опыт в целом показал»: в целом ничего полезного он не показал. Указала провал, время восстановления и момент, когда едва не увеличила дозу. Последняя строка далась тяжелее признания о бочке. В ней не было эффектной вины, только конкретная слабость контроля.

На публичном чтении отчёта советник Кроу спросил, почему городу снова следует доверять Морвейнам исследование магии Морвейнов. Вопрос звучал несправедливо только первые секунды.

— Не следует доверять без проверки, — ответила я. — Поэтому в каждом опыте будут врач, внешний наблюдатель и письменное согласие. Результаты получит совет, включая неудачные.

— А если вы решите, что времени нет?

— Тогда опыт не проводится.

Он попросил внести ответ в протокол. Я согласилась. Обещание перед людьми ограничивало будущую меня лучше благородного намерения в комнате.

После заседания репортёр спросил, не разрушает ли такая осторожность ведьмовское искусство. Я показала на ожог Тома, на список пострадавших и сказала:

— Искусство, которое существует только без свидетелей, слишком похоже на плохую привычку.

Фраза вышла цитатной, красивее, чем я хотела. Газета наверняка напечатает. Я добавила конкретно: рецепт «антижелания» уничтожен, повтор запрещён, медицинские данные переданы Адриану. Практические подробности испортили афоризм и спасли смысл.

Адриан прочёл и вернул с двумя поправками. Не смягчил.

— Вы не считаете, что после этого мне запретят участвовать? — спросила я.

— Могут ограничить опыты. Это не то же самое, что признать вас бесполезной.

Адриан вернул отчёт и отдельно указал пальцем на исправленную дозу.

— Очень врачебное утешение.

— Я не утешаю. Я разделяю два разных вывода.

Я подумала, как часто соединяла их сама: ошиблась — значит, недостойна; отказали — значит, незаметна; мужчина злится — значит, перестал желать. Драматичный ум любил окончательные формулировки. Хитрый находил обход. Взрослый, видимо, должен был выдержать ограниченный вывод.

Совет запретил повторять антижелание и разрешил продолжить исследование паузы без воздействия на эмоцию. Решение было справедливым. Мне всё равно хотелось хлопнуть дверью.

Я вылила остаток в нейтрализующую соль и подписала сосуд. Раньше спрятала бы неудачу. Теперь внесла в журнал первой строкой: «Не использовать. Эмоциональное уплощение».

После этого лавку закрыли на полдня. Не по приказу совета — Элиза решила, что мы не можем одновременно обслуживать клиентов и разбирать опыт. На двери появилась табличка «Техническая проверка». Кто-то тут же написал мелом: «Ещё одно зелье?»

Я сидела на полу лаборатории и отмывала сосуды. Полынь не уходила с кожи. В голове повторялось лицо Джорджа, когда вошла Агата и ничего в нём не изменилось.

Том не пришёл. Раньше его отсутствие казалось бы равнодушием. Теперь я знала: он соблюдает границу и не превращает мою неудачу в шанс стать нужным.

Это всё равно было одиночеством.

Элиза работала наверху с клиентами, которых нельзя было оставить без уже заказанных средств. Нив ушла в ратушу сдавать отчёт. Я могла позвать любую. Не позвала — часть меня всё ещё считала, что последствия достойнее переносить в одиночку.

Через час дверь открылась. Я ждала сестру; вошла Агата Пелл и поставила на стол мясной пирог.

— Джордж спит, — сказала она. — Проснётся и снова захочет лодку, к сожалению.

— Вы не обязаны меня кормить.

— Я кормлю себя. Не люблю есть одна после испуга.

Она села на второй табурет. Мы ели холодный пирог между нейтрализующей солью и пустыми пробирками. Агата не сказала, что прощает. Спросила, зачем я начала опыт.

— Хотела исправить город быстро.

— А себя?

Агата разрезала пирог и отдала мне кусок с подгоревшим краем.

— Тоже.

— Это обычно дороже.

У неё был юмор женщины, которая тридцать лет жила с Джорджем и уже видела все виды мужской глупости. Он не нуждался в красивом ответе, только в еде.

Перед уходом Агата забрала свою форму согласия. Я напряглась, подумав о жалобе.

— Покажу соседям, — объяснила она. — Они говорят, будто вы напоили его тайно. Пусть видят мою подпись и свою тоже не забывают, если попросятся добровольцами.

Она ушла. Не все горожане были жертвами, ожидающими моего исправления. Некоторые становились участниками правил.

Том узнал об опыте от совета и не пришёл предлагать себя для следующего. Он перестал превращать помощь в право находиться рядом.

На полях Книги рядом со строкой о цене обнаружился крошечный рисунок руки над дверной защёлкой. Пальцы не были связаны верёвкой. Они просто не касались ручки.

— Пауза, — сказала Нив.

— Возможно.

Я ещё раз рассмотрела рисунок руки, не позволяя слову стать ответом только из-за удобства.

— Ты впервые ответила «возможно» на удобную версию.

— Не привыкай.

Но слово осталось.

Ночью я проснулась от запаха полыни. Он въелся в волосы. В доме было тихо: снизу поскрипывала печь, по крыше шёл дождь, в стене царапалась ветка яблони. Я спустилась вымыть голову и нашла Нив за кухонным столом.

Она ела сахар прямо из бумажного пакета маленькой серебряной ложкой.

— Элиза знает? — спросила я.

— Элиза спит.

— Значит, нет.

Соль сидел снаружи на подоконнике и стучал клювом по стеклу. Нив открыла форточку, он не вошёл, только каркнул и взъерошился от дождя.

— Он говорит, что я безответственный