Проект "Женить Дракона". Дедлайн: вчера! - Екатерина Незабудкина

Каэлан спокойно допил свой эль.

— Кажется, — сказал он мне так тихо, чтобы слышала только я, — мы только что провели очень эффективную PR-акцию. Иногда для формирования репутации полезно не только печь пироги, но и публично ставить на место негодяев.

Эта фраза, этот безжалостный корпоративный жаргон, примененный к акту почти божественного правосудия, ударил по мне с силой физического толчка. Я смотрела на него, и сердце колотилось где-то в горле, отбивая бешеный ритм. Восхищение. Страх. Ошеломление. Абсолютный, пьянящий восторг.

Мой проект… Я пришла сюда с планами и графиками, с ключевыми показателями эффективности, чтобы научить древнего дракона быть человеком. А он, ни на йоту не меняя своей истинной сути, просто вышел на обед и за час переформатировал социальную структуру целой деревни. Он не учился моим правилам. Он наглядно показал мне, как работают его. И я с ужасом понимала, что его методы, основанные на абсолютном знании и безжалостной, стремительной справедливости, были в тысячу раз эффективнее моих.

Проект больше не принадлежал мне. Он вырвался из рамок моих диаграмм и начал жить своей собственной, грандиозной и непредсказуемой жизнью. И мысль об этом была самой страшной и самой желанной из всех.

Глава 26

Инцидент в таверне стал не просто катализатором. Он стал точкой бифуркации, после которой система под названием «город» уже не могла вернуться в исходное состояние. Если починка моста и «день открытых дверей» были контролируемыми инъекциями позитивных изменений, то публичная порка Йоргена стала хирургическим вмешательством без анестезии. Репутация господина Кальдера претерпела квантовый скачок за один обед.

Из «странного столичного умника» он превратился в «справедливого, но сурового господина, который видит все насквозь». Люди начали его бояться, но это был совершенно иной страх. Не иррациональный ужас перед неведомым чудовищем из башни, а конкретный, почтительный трепет перед властью. Властью не физической, но интеллектуальной и, что самое пугающее, моральной. Он стал для них чем-то вроде выездного судьи или инквизитора, только его пыточным инструментом была их собственная неаккуратная бухгалтерия, а кострами — взгляды соседей.

На следующий день работа в конторе старосты изменилась до неузнаваемости. Люди больше не вламывались с наглыми требованиями, не врали, глядя в глаза. Они входили робко, говорили тихо и, о чудо, говорили правду. Казалось, одно присутствие Кальдера в деревне, даже когда он просто молча сидел за своим столом, генерировало вокруг себя поле абсолютной честности.

— Уровень бытового мошенничества снизился на 40 % за два дня, — констатировала я вечером, когда мы шли обратно к башне. Мой внутренний аналитик не мог удержаться. — Это поразительный показатель эффективности. Никакие административные реформы или угрозы штрафами не дали бы такого краткосрочного результата.

— Люди — простые существа, Лера, — ровным голосом ответил Кальдер, шагая рядом. Сумерки сгущались, и его иллюзорное, ничем не примечательное лицо казалось высеченным из серого камня, лишенным эмоций. — Они боятся не столько наказания, сколько разоблачения. Позора перед теми, с кем им жить бок о бок. Я просто дал им понять, что их маленькие секреты больше не секреты.

— Вы не просто дали понять. Вы устроили показательную казнь репутации Йоргена.

— Я восстановил справедливость, — поправил он, даже не повернув головы. — Вдова Мира сегодня принесла старосте сливовый пирог. Сказала, впервые за много лет спала спокойно, не боясь, что её выселят. Это положительный KPI, не так ли?

Я не нашлась что ответить. Дьявол, он был прав. Его методы были жестокими, но результаты — безупречно справедливыми. Он был как хирург, который делает болезненный, но точный разрез, чтобы удалить гноящуюся опухоль.

Но была и обратная, совершенно непредвиденная сторона этого успеха. Если мужчины начали его уважать и бояться, то женщины… женщины начали проявлять к нему интерес совершенно иного рода.

Это превратилось в раздражающий, комичный монтаж, разворачивающийся прямо на моих глазах. Я бесстрастно фиксировала в своём мысленном журнале: «Операция 'Молочный кувшин'. Цель: установление неформального контакта под предлогом заботы. Исполнитель: жена пекаря. Результат: нулевая реакция, объект даже не повернул головы. Провалено».

На следующий день: «Операция 'Упавший платок'. Цель: провокация на галантный жест. Исполнитель: дочь мельника. Результат: объект перешагнул через платок, не заметив. Провалено».

Затем последовала «Операция 'Заблудившаяся корзинка'». Молодая девица «случайно» уронила плетенку с яблоками прямо ему под ноги и, ахнув, попросила «такого сильного господина» помочь ей, ведь у неё так закружилась голова. Кальдер, не меняя выражения лица, просто сказал старосте: «Гереон, у девушки, кажется, солнечный удар. Проводите её в тень». Староста, кряхтя, помог, а Кальдер вернулся к бумагам. Это было похоже на бета-тестирование, где десятки пользователей безуспешно пытались взломать его идеальный файрвол.

Я наблюдала за этим с растущим раздражением, которое тщетно пыталась замаскировать под профессиональный анализ.

— Отмечается повышенный интерес к «объекту» со стороны женской части целевой аудитории, — процедила я сквозь зубы, когда очередная молодая вдовушка принесла в контору свежеиспеченный хлеб и, передавая его старосте, стрельнула в Кальдера глазами так, что чуть не вызвала сквозняк. — Это может создать дополнительные риски.

— Какие же? — спросил он, даже не взглянув на вдовушку и продолжая выводить идеальные, каллиграфические строки в реестре расходов.

— Риски… эмоциональных осложнений. Слухов. Это может повредить деловой репутации «господина Кальдера».

— Или укрепить её, — невозмутимо заметил он, переворачивая страницу. — Образ холостого, но востребованного и неприступного специалиста — вполне рабочая модель. Увеличивает нематериальную ценность актива.

Моё раздражение достигло точки кипения. Он что, издевается? Или ему и правда настолько всё равно?

Апогеем, кульминацией этого бабьего бунта стала Эльза, деревенская прачка. Молодая, с фигурой песочных часов, копной рыжих волос и репутацией женщины, которая добивалась любого мужчину, на которого положила глаз. Она вошла в контору под предлогом заверения бумаги на наследство от покойной тетки.

Вошла она не как просительница, а как королева, вступающая в свои владения. На ней было её лучшее платье василькового цвета, и от нее пахло лавандой и абсолютной уверенностью в себе. Она окинула контору ленивым взглядом, задержав на мне ровно столько времени, чтобы я поняла, что для неё я — предмет мебели, причём не самый интересный. Затем она проворковала что-то старосте и развернулась к главному призу.

— Господин Кальдер, — произнесла она томным, грудным голосом, наклоняясь над его столом. Вырез её платья стал опасно, вызывающе глубоким. — Я так много слышала о вашем уме. Может, вы и мне что-нибудь посоветуете? У меня сердце… совсем не на месте.

Наступила