Подними завесу - Грир Риверс

оседлать мою ногу. Она вцепляется в мою футболку, чтобы удержаться, один из острых ногтей впивается в мой пресс. Я сдвигаюсь так, чтобы мой член прижался к ее бедру, и ее прекрасные, похожие на озера глаза закрываются, когда я даю ей в полной мере почувствовать желание, которое к ней испытываю. Мою жажду вкусить ее снова.

— Орион, — выдыхает она, и блядь, как же мне хочется сделать ее своей прямо здесь и сейчас. Но я уже ждал так долго, что могу протерпеть еще день.

И все же, я не могу хоть немного этим не насладиться. Я не переставал хотеть ее с той минуты, как прошлой ночью едва не кончил от ее вкуса. Те несколько часов, что она провела в паре футов от меня, а я даже не могу ее коснуться, стали для меня особым видом пытки. Правда в том, что, с тех пор как я приехал в Новый Орлеан на следующий день после ее восемнадцатого дня рождения и наконец увидел ее вживую, я хотел только эту непокорную девушку.

Моя рука скользит по ее телу, пока другой я цепляюсь за крышу машины так, будто это единственное, что удерживает меня от того, чтобы усадить ее на мой член. В том, что я делаю сейчас, вместо того чтобы взять то, что хочу, есть высшая цель, и единственная возможность обеспечить ее безопасность — помнить об этом и сдерживаться.

Рубиново-красный румянец ползет вверх от ее груди, но она не останавливает меня, даже когда мои пальцы скользят вниз по ее фатиновой юбке. Наши взгляды сталкиваются в битве характеров. Я выясняю, как далеко она даст не зайти. Она испытывает себя, делая вид, что ей все равно.

Когда мои пальцы касаются ее бедра, она сдается, задирает мою футболку и проводит по моему прессу острым ногтем. Я стону от легкой боли и закидываю ее ногу себе на талию, прижимаю к внедорожнику мою маленькую птичку, наконец попавшую в клетку. Она прикусывает губу и крепче сжимает меня бедрами.

Я провожу пальцами по ее подвязке, останавливаясь на вершине ее бедра, прямо там, где виднеется прекрасная татуировка.

— Ты будешь продолжать сопротивляться, но я этого жажду. Ты не понимаешь, что уже принадлежишь мне. Ты носишь мой знак, — я с силой сжимаю татуированную кожу, и в ответ слышу вскрик.

Ее полузакрытые глаза мгновенно распахиваются от гнева.

— Черепа — знак Бордо.

Я киваю.

— И Фьюри тоже.

Отпустив край машины, я опускаю ниже край футболки, чтобы показать ей родимое пятно над сердцем — череп, лоб которого рассекает шрам.

Она разглядывает его, приоткрыв рот.

— Это родимое пятно Фьюри, — объясняю я. — Странный феномен, проявляющийся много поколений подряд. Все в семье рождаются с ним, а те, кто клянется в верности, через свадьбу или как-то еще, набивают такие татуировки. Ты уже на шаг впереди, милая невеста. И разве не чертовски интересно то, что твой… — я провожу большим пальцем по тому месту, где розовые розы и полевые цветы обрамляют трещину на лбу черепа, — Так похож на мой? Вплоть до глаз. Будто кто-то специально так задумал.

Я обвожу пальцем каждый глаз, один — темно-зеленый, обведенный коричневым, а второй — наоборот.

— Нет… — выдыхает она, ее взгляд скользит от родимого пятна к моим глазам, потом на татуировку и обратно.

— Только осознаешь все это? Уверен, ты подумала, что мои глаза тебе откуда-то знакомы.

— Но… как… — она пытается оттолкнуть меня, сжав кулаки. — Какого хера?

Я усмехаюсь.

— Ты была безрассудной в ту ночь. Устроила хаос на Бурбон-стрит, клялась, что пойдешь к любому, кто достаточно смел, чтобы сделать тебе татуировку. Так что я позвонил одной знакомой Хэтча, что живет вверх по болотам и сказал, что она должна тебе набить. И когда ты ловила попутку, я помог тебе туда добраться.

— Ты не мог знать, куда я собиралась! Водитель потерялся и привез меня к другому мастеру…

— Или он прекрасно знал, куда едет.

Она стонет.

— И это тоже был ты?

Я киваю.

— Тебе и правда стоит проверять тех, кто тебя подвозит. Любой больной ублюдок мог подъехать к тебе и похитить.

— Быть не может, чтобы это был ты, — фыркает она. — Это было сто лет назад!

Я прижимаюсь к ней, подцепляя пальцами подвязку и шепчу прямо в губы, к которым уже пристрастился:

— Ты права, это было сто лет назад. Представь, как трудно было держать руки подальше от тебя. Все. Это. Время. Я сорвался лишь дважды, и черт возьми, оба раза того стоили.

Я толкаюсь в нее бедрами, как сделаю это, когда наконец ее трахну, и она всхлипывает.

— Ты такая чувствительная, — рычу я. — Я едва тебя касаюсь.

— Я… просто прошло очень много времени, — настаивает она.

Я усмехаюсь.

— Согласен. Никогда — это очень долго.

Она вскрикивает.

— Откуда ты…

— Да ладно. Я же одержимый ублюдок. Думаешь, я бы позволил кому-то другому тебя взять?

Я прижимаюсь сильнее, наслаждаясь тем, как она извивается.

— Прошлой ночью я ничего не хотел больше, чем девственной крови моей жены на своем члене. Но перепихон в гримерной — не то, как я хочу сделать тебя своей. Я собираюсь, никуда не торопясь дать тебе то внимание, которого ты заслуживаешь, и я хочу, чтобы ты знала, что тебя трахает твой муж, а не какой-то трус.

— Что, если я переспала с Озиасом? — бросает она.

В груди вспыхивает ревность, но я подавляю ее и отвечаю спокойно:

— Я знаю Озиаса. Мы с ним похожи. Преданные до мозга костей и жестокие, когда дело касается защиты тех, кого мы любим. Его сердце принадлежит кое-кому другому, так что я никогда о нем не волновался.

На ее лице отражается осознание, будто какие-то разрозненные частички встают на место.

— Кроме того, даже если бы это произошло, он ни за что не смог бы дать тебе то, что смогу я. Больше никто не знает, что тебе нужно.

Я наблюдаю за тем, как она сглатывает своим хрупким горлом, и в голове проносятся фантазии о всех ее местах, которые я буду лизать, сосать, сжимать и кусать, когда возьму ее.

— Т-ты не знаешь, что мне нужно.

— Уверена? — я врезаюсь в нее, прямо в тот комок нервов, который все еще почти чувствую у себя на языке. Должно быть, он уже весь набухший и чувствительный. Если бы мы не должны были заняться другими вещами, я бы встал перед ней на колени и снова закинул ее ноги себе на плечи.

Она цепляется за мою футболку,