Цветы и тени - Марта Трапная

напрасно старался, но случай все-таки подвернулся. — Ванеску — королевская фамилия, и эта семья — ее единственная ветвь, в отличие от нас, Гунари, или Драгошей. Обрубить ветвь и навсегда лишиться одной королевской фамилии — слишком большая потеря для Моровии. Я не мог взять на себя такой груз. Если мы, королевские фамилии, начнем уничтожать друг друга, от королевства ничего не останется.

Марлен опустил плечи.

— Это так, ваша честь. Я не думал… с этой точки зрения.

— А с какой точки зрения ты подумал? — Поинтересовался я.

— Нельзя было прощать заговорщиков, возвращать их в столицу и приближать ко двору! — С горечью сказал Марлен. — Наказание должно быть суровым! Иначе все решат, что неудавшаяся попытка переворота может сойти с рук. И их будет больше и больше, пока одна из них не закончится успехом.

— Так охраняйте меня лучше, чем сейчас, — раздраженно сказал я. — Усильте лояльность замковой стражи и личной охраны принца. Проверяйте замок, в конце концов! Это уже не мои заботы! К тому же, — мое раздражение достигло неба и грозило ливнем обрушиться на голову ни в чем неповинного Марлена, — если вы мне не лжете, и я действительно хороший правитель, зачем меня убивать?

Марлен что-то пробормотал и торопливо вышел из кабинета. Мне не оставалось ничего другого, как прикусить костяшки пальцев, чтобы не ударить кулаком в стену, или не завыть от тоски. Потому что я отчаянно понимал, что никогда, никогда, никогда я не увижу в этом замке Ровену.

Умом я понимал все. Я не знаю ее. У меня хорошая память, лучше чем у многих. Я помню ее голос, я помню ее лицо, я помню, как она двигается. Но я ничего не знаю о ней. Если бы я узнал, понравилась бы она мне? Сначала для меня она была всего лишь таинственной незнакомкой, которая спасла мне жизнь. Это вызывало любопытство. Потом оказалось, что она спасла мне жизнь, предав интересы своей семьи. Это вызвало у меня невольное уважение. И тогда же я понял, что нравлюсь ей, и это страшно понравилось мне. И моему незнакомцу. А потом мне стало хотеться поговорить с ней. Увидеть ее еще и еще. Потому что, в самом деле, не так много женщин в нашей Моровии, которые не побоятся швыряться горшками в принца и смогут пойти против своей семьи.

Глава 18. Лусиан: Никогда бы не догадался

Говорить я решил с генералом Зольдичем. Он военный, я военный, пусть и в прошлом. И я не ошибся.

Я приехал к нему вечером. Его дом был ярко освещен, но в его кабинете, где он меня принял, на столе стояло всего несколько свечей.

Зольдич напустил на себя строгий вид и всячески мне показывал, что не намерен выполнять за меня мою работу.

— Вы же понимаете, ваша честь, что мы не вмешиваемся в дела Моровии, кроме как в исключительных случаях, которые включают выбор нового правителя или войну. Насколько я понимаю, — он ядовито усмехнулся в жесткие усы, — сейчас у нас есть правитель и нет войны, так что с остальным вы вполне должны справляться сами.

— Есть вещи, — сказал я, — вернее даже не вещи… Я хочу просто узнать, что вы думаете о некоторых фактах. Вы знаете больше меня…

— Библиотеки, ваша честь, открыты для всех, — ехидно перебил он меня.

Нет, мне определенно нравилось, как он пытается избежать участия в делах страны. Это подчеркнутое нежелание вмешиваться, советовать, подавать идеи.

— К сожалению, в библиотеках нашлось куда меньше полезного, чем я рассчитывал. В основном письма и хроники. Мои министры решили, что речь идет о сказках, пока не вернулись отряды разведчиков, а их отчеты были мало похожи на сказки.

Я посмотрел на Зольдича. Он внимательно смотрел на меня и явно не собирался перебивать. Что ж, это обнадеживает.

— Оборотни, — сказал я. — Очевидцы говорят, что они за мгновенье обращаются из людей в зверей и обратно. Едят лошадей, но убивают и людей. Набеги на наши северные города. Каждую зиму. Примары просят защиты, королевские отряды для охраны городов на зимнее время. Последние семь лет. Может, и раньше, но отчеты за те годы ушли в архив, и не думаю, что в них будет ответ.

— Как выглядят оборотни? — спросил Зольдич. Он прекратил насмехаться, и это меня обрадовало. Значит, не зря я к нему приехал.

— Большие и серые. По описанию не похожи ни на одного известного мне зверя.

Зольдич смотрел на меня так, словно увидел впервые.

— Семь лет, значит?

Я кивнул.

— А что по этому поводу делал принц Эрих?

— Ничего, он считал это сказками.

— Почему же вы, ваша честь, отнеслись серьезно к этим… сказкам?

Я пожал плечами.

— Отчеты примаров. Их просьбы. Я ездил на север. Видел своими глазами.

— Оборотней? — Зольдич подался вперед.

Я покачал головой.

— Нет, тех, кто их видел. И тех, кто серьезно к ним относятся. Для них, на севере, это не сказки.

Зольдич молчал и смотрел на горящую перед ним свечу.

— Тени, — сказал он.

— Что?

Зольдич поднялся, взял свечу и вытянул перед собой. По полу заплясали дрожащие тени от его руки.

— Посмотри на мою тень. Внимательно.

Я опустил голову. Тень как тень, рука как рука. Разве что слишком большая для человека, хотя игра теней… но нет, от свечи не должно быть такого искажения. Тень его руки была слишком большой для человека. Я медленно поднял голову на Зольдича и замер. За его спиной в сгустке темноты стоял медведь. Черный горный медведь, с длинной мордой и светлым треугольником на груди.

— Увидел, — усмехнулся Зольдич и сел, поставив свечу обратно на стол.

— Что это было? — спросил я.

— Тень, — ответил Зольдич.

— Вы… оборотень?

Он улыбнулся.

— Нет. Не больше чем те, кто разоряет наши северные города.

— Но тени? — Не понимал я. — Он настоящий, этот медведь, которого я видел?

— А твоя тень — настоящая? — вопросом на вопрос ответил Старейшина.

Я посмотрел на свою тень, прилипшую к ногам.

— Думаю, что да.

— Так ты никогда не слышал о тенях?

Я покачал головой.

— Ничего такого, что объяснило мне происходящее.

— И ты не знаешь, из кого состоит Совет Старейшин?

Я вдруг заметил, что он отбросил церемонии и говорит со мной, скорее как учитель с учеником, но возражать я не стал.

— Какое отношение это имеет к теням?

— Тогда слушайте, ваша честь, — сказал он.

Я думал, Зольдич сейчас снова вернется к своему ядовитому тону, но нет, он говорил тихо и серьезно.

— Есть люди, — сказал он, — которые рождаются