Нежить - Амара Кальдерини

class="p">Сама Марина настороженно наблюдает за мной со своего места рядом с Сэмом. Ее волосы распущены, обрамляя лицо, и свисают блестящим занавесом до середины спины. У любого другого это смягчило бы черты лица, но у Марины они, кажется, только заостряются.

Она вызывающе приподнимает изящную бровь и что-то показывает Сэму жестами. Ее руки двигаются перед собой слишком быстро, чтобы я могла разобрать большую часть слов, но я почти уверена, что последнее слово — «удар».

Сэм поджимает губы, словно пытается подавить смех. Он переводит:

— Марина интересуется, не стоит ли нам всем вооружиться во время еды поскольку, похоже, это твое любимое время для нападения.

Тирнан поперхнулся вином, его взгляд мечется между мной и Мариной.

— Это было всего один раз, — смущенно бормочу я, чувствуя, как нехарактерный румянец заливает мои щеки. — Столовое серебро в сохранности, я обещаю.

Это обещание нетрудно дать. От аромата еды, разложенной на сервировочных блюдах в центре стола, и тепла, исходящего от камина, я чувствую себя почти счастливой. В безопасности. Эта мысль бьется где-то глубоко, заглушаемая тем, как расслабленно я себя чувствую, опускаясь в кресло рядом с Тирнаном, ближе всего к огню. Марина бросает на Сэма подозрительный взгляд, но я не пытаюсь выяснить причину, принимая от Тирнана тарелку с жареным цыпленком и картофельным пюре с маслом.

Первый кусочек такой вкусный, что я издаю восторженное м-м-м, когда вкус наполняет мой рот. Еда — еще одна вещь, которая страдает от чумы, и теперь, полагаю, понятно, почему. Не осталось никого, кто мог бы придумывать новые рецепты, изобретать новые способы сочетания вкусов.

— Восхитительно. Ты все это готовишь сам? — я спрашиваю Тирнана, поскольку именно он подавал завтрак.

Он добродушно усмехается.

— Я не смогу приготовить даже под страхом смерти. Это готовит дворец.

Он с довольным видом откусывает маленький кусочек от своей куриной ножки.

— Должно быть, он решил, что тебе нужно что-нибудь вкусненькое.

Я откусываю кусок и останавливаюсь.

— Этот… дворец живой?

Теперь Марина смеется резким, но нежным смехом.

— Конечно, нет.

Тирнан хихикает, как будто эта идея нелепа даже в Летуме. Я слегка расслабляюсь. Мысль о том, что само здание, в котором мы находимся, обладает разумом и наблюдает за нами, вызывает беспокойство, и не только потому, что оно, вероятно, подчиняется королю.

— Только кухня.

Он набрасывается на еду, быстро расправляясь с двумя ножками, прежде чем снова обратить свое внимание на меня.

— Нико сказал, что ты поживешь у нас какое-то время. Будет здорово, что здесь появится кто-то, с кем можно поговорить.

Его слова пронзают мое теплое спокойствие, как лед. Я моргаю, пытаясь уловить поток своих мыслей. Они становятся нечеткими и приглушенными, как будто я пытаюсь разглядеть детали старой фотографии. Нико. Я так сильно хотела сбежать от него, что была готова рискнуть всем, чтобы выбраться из Лунаэдона сегодня вечером. Но теперь, в чреве этого прекрасного двора, необходимость не кажется такой отчаянной. Почему?

Когда я откусываю еще кусочек, и вопрос, и ответ ускользают от меня, как шелк. Если Нико хотел причинить мне боль, у него было много возможностей сделать это. Каким бы ужасным он ни был, я в безопасности в его доме. Верно?

Марина жестикулирует, и Тирнан переводит:

— Тирнан и со стеной бы поговорил, если бы думал, что она его услышит.

Он усмехается, по-детски сморщив лицо.

— Эй! Я не виноват, что вы двое недостаточно культурны, чтобы наслаждаться моим замечательным обществом.

Марина смеется, в свою очередь, грубо жестикулируя в адрес Тирнана.

Я откидываюсь на спинку стула, и мое беспокойство снова рассеивается, по мере того, как я набиваю желудок. Я не могу вспомнить, когда в последний раз ела без приступов тошноты, без ощущения тревоги и бессонницы. Но сейчас я сыта, а веки отяжелели, когда меня захлестнула очередная волна умиротворения.

Тирнан и Марина продолжают переговариваться между собой, и ритм их добродушного общения еще больше убаюкивает меня. Я теряю нить разговора и с глубоким вздохом зарываюсь поглубже в свою мантию. Тепло костра ласковой волной разливается по моей коже, и мое дыхание начинает замедляться.

Мне так тепло. Каждая мышца ощущает приятную тяжесть, как будто на мое тело накинули толстое одеяло. Мои мысли медленно проносятся в голове мягкими оттенками синего и фиолетового, когда я закрываю глаза. Я балансирую на краю грез, восхитительного темного озера, которое медленно манит меня.

Иди ко мне, Уилла Дарлинг. Утони во мне.

Стальная стена, которую я обычно воздвигаю над своим разумом, исчезает в шелковистой пелене усталости, и, не испытывая никаких препятствий, я подхожу к краю. Тьма окутывает мои мысли, лаская острые края, пока я почти не начинаю стонать от восхитительного ощущения.

Вот так, дорогая.

Дорогая.

Дарлинг.

Эта фамилия нарушает мое спокойствие, и мурашки пробегают по спине, как электрические разряды, когда я резко открываю глаза. Я дико моргаю, и внутренний двор медленно возвращается в поле зрения. В камине по-прежнему горит огонь, и повсюду мерцают свечи, но моя кожа словно заледенела. Мышцы моего плеча ужасно горят, а натянутая на них кожа снова кажется совершенно ободранной.

Настороженность возвращается ко мне, когда я понимаю, что Сэма и Тирнана нигде нет.

Я закрыла глаза всего на несколько мгновений. Разве не так?

Тревога пронизывает меня насквозь, пронзительный холод, который не ослабевает, даже когда я вижу, что не осталась совсем одна.

Марина сидит на корточках перед камином и ковыряет угли кочергой. Она повернута спиной, ее лицо наполовину скрыто в тени, ее бело-золотистые волосы теперь собраны в беспорядочный пучок на макушке. Огонь потрескивает и полыхает в ответ на ее действия, и когда она встает, чтобы повесить кочергу, рукав ее прозрачного платья сползает с одного плеча, обнажая молочно-белую кожу — и самый ужасный шрам, который я когда-либо видела.

Она тянется от позвоночника почти до плеча, конец спрятан где-то под свободной тканью. Узловатая, ярко-красная, старая рана настолько жуткая, что стягивает здоровую кожу вокруг. У меня стынут вены, мысли бешено скачут, пока Марина поправляет рукав, скрывая шрам от посторонних глаз.

Я все еще пытаюсь собраться с мыслями, превратить свой ужас и ярость во что-то полезное, когда она опускается на колени, чтобы взять кусок дерева из кучи, и прозрачное платье сползает еще ниже.

У меня вырывается яростный вздох. По обе стороны от позвоночника у нее два одинаковых шрама.

Марина подскакивает от шума, поворачивается ко мне с настороженным выражением лица. Страшное понимание пронзает мой желудок, как холодное железо, когда я впервые вижу ее полностью. Ее хрупкая фигура. Неестественное золото ее