Порочный сексуальный полицейский - Эрика Уайлд

крайней мере, она больше не работала в «Сёркл Кей» в том дерьмовом районе, но он не мог перестать думать о том, что сказал ему служащий мотеля сегодня утром, о каком-то парне, который интересовался Сарой.

— Можно вопрос? — Сара сорвала эти слова с его языка, прежде чем он успел спросить ее о том, что было у него на уме.

— Конечно. — Он рассеянно провел рукой по ее обнаженной руке, полагая, что сначала ответит на ее вопрос, а потом спросит ее. — Спрашивай о чем угодно.

— О чем угодно? — Она подняла голову и улыбнулась ему, игриво сверкнув глазами. — Ты уверен?

Леви поколебался, прежде чем ответить. Он понятия не имел, что она хотела знать, но был шокирован, осознав, что он действительно не против поделиться с ней информацией о себе. Возможно, из-за их схожего детства и болезненного прошлого ему было легче открыться ей. Он знал, что не будет никакого осуждения, только понимание.

— Да, уверен. Что у тебя на уме?

— Мне очень понравилось то, чем мы только что занимались, — сказала она с искренней улыбкой, хотя он не упустил неуверенную нотку в ее голосе. — И я знаю, что заключение меня в наручники напрямую связано с тем, что ты контролируешь ситуацию, и ты очень ясно высказался об этом ранее. Но вчера за ужином ты сказал кое-что, о чем я не перестаю думать.

— И что же это?

Вчера они много чего обсуждали, в основном ее прошлое, в то время как о своем он рассказывал гораздо более туманно. С его стороны это была преднамеренная тактика.

Ее указательный палец рассеянно выводил воображаемые узоры на его груди, а брови задумчиво хмурились.

— Ты упомянул, что когда был маленьким, тебе постоянно грозили, чтобы ты вел себя хорошо, иначе тебя заберут. Кто так поступал с тобой?

Он глубоко вздохнул и отвернулся от ее пытливого взгляда. Он понимал, что надвигается личный вопрос, но никогда бы не предположил, что она спросит о самой трудной части его детства. Той, которая сформировала его таким и повлияла на все аспекты его жизни из-за мрачных, омерзительных тайн, которые он был вынужден хранить, и эмоций, которые ему приходилось подавлять, чтобы выжить.

Тогда ему было пять лет, но теперь он был взрослым мужчиной. Разрушительная, пугающая угроза, исходившая от его матери-наркоманки, больше не могла причинить ему вреда. Он всегда старался оставить ту часть своего прошлого глубоко похороненной — никто не знал, что он пережил, даже его братья, потому что его мать тоже использовала их в качестве запугивания. Возможно, пришло время выпустить все наружу, чтобы избавиться от гнева и горечи, связанных с этими воспоминаниями.

На его слишком долгое молчание она снова опустила голову ему на плечо.

— Если ты не хочешь об этом говорить, я пойму, — мягко сказала она.

— Я хочу поговорить об этом, по крайней мере, с тобой. — Слова вылетели прежде, чем он успел подумать, но он не пожалел об этом. — Но должен предупредить: это неприятная история.

Он почувствовал ее улыбку на своей груди.

— Это нас с тобой роднит. Ни у одного из нас не было простого и идиллического детства, поэтому я сомневаюсь, что что-то из того, что ты мне расскажешь, шокирует меня.

В этом он не был так уверен, но, запустив пальцы в ее мягкие локоны, решил быть во всем абсолютно честным.

— Ты уже знаешь, что моя мать была наркоманкой и проституткой. Ее волновали только наркотики и, насколько я помню, вплоть до пяти лет, пока мои братья были в школе, она брала меня с собой по, как она их называла, своим «особым заданиям». Она не хотела оставлять меня одного в квартире и рисковать тем, что кто-то позвонит в социальную службу, но, черт возьми, как бы я хотел, чтобы она оставляла меня там.

Сара снова посмотрела на него с болью на лице.

— Насколько все было плохо?

— Очень плохо, — его голос уже дрожал, а желудок сжимался. — Сначала ей нужно было получить деньги на наркотики, и в итоге мы оказывались в темных переулках, что пугало меня до чертиков. И ее не особо волновало то, как заработать эти деньги. Она заставляла меня сидеть на заднем сиденье своей дрянной машины, в то время как делала минет любому случайному парню на переднем сиденье, или заставляла меня ждать в одиночестве в машине, пока исчезала в захудалом номере мотеля на час в кишащем наркоманами районе, где меня мог забрать кто угодно. Мне было пять гребаных лет, — сказал он, всем телом вибрируя от гнева.

Она обняла его крепко, как никогда. Став его надежным якорем в бурном море эмоций, по которому он плыл. Физически он чувствовал ее утешение и поддержку, но она хранила молчание, давая ему возможность очиститься от отвратительных воспоминаний.

— Помню, как в ее отсутствие к машине подходили мужчины и пытались выманить меня конфетами или обещанием игрушки. — Теперь Леви знал, что, скорее всего, это были педофилы. — Я держал окна закрытыми, а двери запертыми, потому что очень боялся, но иногда мне было так чертовски жарко, что к моменту ее возвращения я обливался потом. К тому времени у нее были необходимые деньги, и все, что для нее имело значение, — это купить дозу крэка, метамфетамина или героина. Ей было плевать, что это будет. И как только наркотик был у нее, она, не колеблясь, нюхала порошок или ширялась прямо на моих глазах.

Он слышал отвращение в своем голосе, чувствовал, как сводит челюсти от вновь переживаемого кошмара.

— Я столько раз плакал и умолял ее не брать меня с собой, оставить дома. Я говорил ей, как мне страшно, и несколько раз у меня даже случалась паническая атака, но ей было насрать. А потом я допустил ошибку, сказав ей, что расскажу Клэю о ее «заданиях», и она пришла в ярость и набросилась на меня. Велела мне заткнуться, что если я расскажу кому-нибудь о том, куда мы ездим или чем она занимается, меня заберут. И я больше никогда не увижу Мейсона и Клэя.

Бессердечная сука играла на его худших детских страхах, потому что его старшие братья были для него всем, самыми важными людьми в его жизни, которые помогают ему чувствовать себя в безопасности. Но его родная мать лишила бы его этого чувства безопасности. Она заставляла его терпеть ее позорный образ жизни и хранить ее секреты, потому что он боялся потерять Клэя и Мейсона и никогда больше их не увидеть.

Сара замерла, язык ее