Забавная история - Эмили Генри

Майлз качает головой.

— Я не думаю, что дело в этом. Он принял большое решение, и теперь, когда первоначальный кайф проходит, он задаётся вопросом, правильно ли он поступил. А потом, увидев тебя с кем-то другим, он вспоминает, каково это — быть с тобой.

Я ловлю себя на том, что нервно тереблю нижнюю губу. Когда Майлз переводит взгляд на это движение, я останавливаюсь.

— Он кое-что сказал о тебе, — выпаливаю я.

И тут же жалею, что не могу взять свои слова обратно.

Майлз приподнимает бровь.

— Он просто вёл себя дерьмово, — повторяю я. — И это меня разозлило. И вот почему...

Он складывает руки на груди, его лицо становится нейтральным. Его лицо очень редко бывает нейтральным.

— Что он сказал?

У меня комок в горле.

— Во-первых, имей в виду, ты не обязан мне ничего объяснять.

— Дафна, — говорит он, словно приказывая переходить к сути.

— Он сказал, что твоя семья с тобой не разговаривает.

Реакция мгновенна и очевидна. Вспышка шока. Боль.

Он отворачивается и снова возится со спаржей.

— Он вёл себя как придурок, — говорю я.

Майлз кивает, не глядя на меня, его плечи напряжены, что так непохоже на его обычную расслабленность и спокойствие.

Я продолжаю:

— Как я уже сказала, ты не обязан мне ничего объяснять. Он просто поднял этот вопрос, чтобы быть придурком, и это не моё дело.

Он кивает, всё ещё напряжённый.

Дерьмо. Я сыграла Питеру на руку. Он нашёл способ уязвить Майлза издалека за то, что тот имел наглость полюбить лучшую подругу Питера, а затем, предположительно, и его бывшую.

Я подхожу к Майлзу сзади и кладу руки ему на плечи, мягко опуская их. Он издаёт глубокий, усталый выдох. Я борюсь с желанием уткнуться лицом в местечко между его лопатками.

— Майлз? — говорю я.

Он смотрит на меня через плечо, и свет отражается в его тёмно-карих глазах, делая их янтарными, как кленовый сироп.

— Прости, что я подняла эту тему, — говорю я.

— Нет, всё в порядке.

Он поворачивается ко мне, мои ладони скользят по его спине и ложатся ему на плечи. Он обхватывает мои запястья лёгкими круговыми движениями, опуская взгляд.

— Прости, я... — он переводит дыхание. — Наверное, я удивлён, что Петра сказала ему это. Я просто... я почти не говорил с ней об этом.

Я давлю ладонями на его трапециевидные мышцы, пытаясь снять напряжение. Его большие пальцы беспокойно бегают взад-вперёд по моим запястьям. У меня такое чувство, что он пытается успокоить и отвлечь себя. На меня это оказывает противоположный эффект.

— Прости, — повторяю я.

Майлз слегка наклоняет голову набок.

— Это правда. У меня действительно не очень хорошие отношения с родителями. Что есть, то есть, и я не могу этого изменить. Но в жизни так много хорошего. Какой смысл зацикливаться на том дерьме, которого нет?

— Ух ты. Не могу согласиться, — мягко поддразниваю я. — Я прирождённый нытик.

Он слегка улыбается.

— Ты не такая.

— Ты что, шутишь? — говорю я. — Мы с мамой часто играли в игру, которую называли «Плаксивые Малыши». Мы просто по очереди жаловались на всё более мелкие и глупые вещи, пока у нас не заканчивались силы. Например, на то, девочка, с которой я сидела рядом на уроке английской литературы, очень громко жевала свой карандаш. Та, у кого были самые мельчайшие претензии, получала право выбрать ужин.

Уголок его рта приподнимается.

— Звучит потрясающе.

— Вообще-то, так оно и было, — говорю я. — Иногда, когда ты жалуешься на что-то, и когда у тебя просто есть кто-то, кто может тебе посочувствовать, это снимает боль.

— В этом нет ничего болезненного, — говорит Майлз. — Всё в порядке. У меня есть сестра. Она моя семья.

— Я думаю, что все семьи так или иначе сложны, — я думаю о своей пустой подъездной дорожке, о том, как стояла босиком на вентиляционном отверстии в полу, позволяя теплу проникать сквозь пижаму, а сама смотрела в окно и ждала. Быть достойной этого, быть избранной.

Уголок рта Майлза приподнимается.

— У Петры, по сути, была картина Нормана Роквелла.

Я вздыхаю.

— Да, у Питера тоже.

Майлз смотрит на меня из-под слегка нахмуренных бровей, его большие пальцы всё ещё скользят взад-вперёд по моим запястьям.

— Ты была близка? — спрашивает он. — С родителями Питера.

У меня щемит в груди.

— Вроде того. Я имею в виду, может, и не очень близка. Но они всегда были очень милыми. Его мама ходила со мной и моей мамой за свадебными платьями. И она купила мне рождественский чулок с монограммой, чтобы он гармонировал с чулком Питера и его брата. Они из тех семей, у которых миллион традиций. Для каждого из них на день рождения готовятся определённые блюда и десерты. Каждая вещь в их доме — это своего рода семейная реликвия с какой-нибудь замечательной историей, и они с братом Беном часто спорили о том, кто что унаследует, но исключительно в шутливой форме. Вся большая семья всегда приезжает сюда на Новый Год, и они обмениваются подарками в игре Белый Слон, и это всё очень... я не знаю. Я просто очень хотела...

(В рамках игры Белый Слон люди приносят подарки не для конкретного человека, а нейтральные, часто объединённые темой или шуткой. Далее подарки разворачиваются, и по мере распаковки каждый игрок может три раза украсть чей-то подарок, если увидит что-то желанное для себя, что приводит к забавному соперничеству, — прим)

— Быть частью этого? — предполагает Майлз.

Я киваю.

— Да, — говорит он.

После расставания я ничего не слышала ни от кого из местных друзей Питера, даже от Скотта. Но и его мама, и девушка его брата, Кики, присылали сообщения в течение первых двух недель. Кики сказала мне позвонить ей, если я когда-нибудь буду в Гранд-Рапидсе, и я знала, что она не шутит.

Однако в сообщении миссис Коллинз было написано только: «думаю о тебе» и маленькое пурпурное сердечко рядом.

— Как бы то ни было, — говорю я, — то, что сказал Питер, прозвучало так, будто он на самом деле не знал, о чём говорит. Как будто он взял заметки у Петры, а остальное выдумал. Сомневаюсь, что она болтала о тебе.

— Да, я знаю, — соглашается Майлз. — Она бы не стала.

В его голосе слышится легкомыслие, но он выглядит необычайно отстранённым, наполовину здесь, рядом со мной, наполовину глубоко в своём черепе.

Удивительно, насколько сильным оказывается желание утешить его,