Ты всё равно станешь моей - Злата Соккол

Объятиях, дающих мне силу, дающих мне спокойствие, нежность... Любовь. Весь мир.

Не могу перестать плакать. Всхлипываю, прижимаюсь к его твердой как скала груди и всё говорю, говорю, говорю... Всё о своих чувствах и переживаниях, о нас... Обо всём.

Рома прижимает меня к себе. Целует в лоб, в мокрые от слезы щеки, губы. Снова обнимает, щекой прижимается к моей макушке.

— Я так боюсь, что твоя семья будет против... И всё вокруг тоже.

— Да хоть бы весь мир, — серьезно говорит Рома, отстраняясь на миг. Он касается моего лица, проводит пальцем по скуле, щеке. Пристально вглядывается. — Я никогда никого не любил. Даже толком не влюблялся. И не хочу больше — я нашёл ту, которая для меня. Тебя, Мира. И я обещаю тебе, что ничто и никто для нас с тобой не станет препятствием. Я же уже говорил тебе: ты всё равно станешь моей. Даже, если весь мир будет против...

Он смотрит на меня так серьезно, так... Честно. Мои губы трогает улыбка, Рома подхватывает её. А затем сколняется ко мне и целует. В груди расцветает что-то воздушно-зефирное, и я понимаю, что это и есть настоящее счастье. Но я ещё не знаю, что нас ждёт впереди...

Что ждёт впереди меня.

Правда, о которой я даже не могла догадываться...

34

Рома

Целую её, и весь мир срывается с петель.

Плевать на то, что дверь в кабинет не закрыта, на то, что нас могут услышать. И на то, что боюсь, что у меня окончательно к чертям сорвёт чердак, и уже будет очень сложно прийти в себя.

Есть только Мира. Здесь. Сейчас. Со мной...

Её губы настолько тёплые и мягкие... Настолько живые, настолько настоящие. Ч-чёрт... Это же просто улёт, какая она. Какая она вся — от сияющих глаз и искренней улыбки до трепета её хрупкой фигурки в моих руках...

Как долго она мне снилась... Как часто мелькала в мыслях, заставляя мучиться бессонницей. Но, чёрт возьми, это всё сейчас происходящее даже рядом не стояло с той фантазией, которую я гонял по ночам, лёжа и злясь на себя.

Сжимаю пальцы на её униформе — сдернуть бы её к чёрту... И удерживаю Миру крепко так, будто боюсь уронить. Кажется, что если не сожму её сильнее, она выскользнет и исчезнет. Внутри всё пылает. От сжимающего внутренности пламени, от острой нежности к этой упрямой колючке, к девчонке этой непокорной...

А она... Сначала теряется, замирает, а потом... отвечает.

И всё-ё.

Чёрт... Меня окончательно выносит!

Как только её пальцы оказываются в моих волосах — меня накрывает волной. Не удерживаю глухой стон, целую глубже, отчаяннее. Хочу сказать ей всё разом: что она нужна мне, что я давно пропал, что без неё — ничего. Ничего не было и больше не будет.

Когда она отстраняется, мне в грудь будто молотом ударяют.

— Что ты, блин, делаешь, Ермолов?.. — хрипло. — Зачем?..

Смотрю на неё — и вижу то же, что чувствую сам. Пульсацию эмоций. Тягу. Страх. Желание. Любовь. Да, чёрт возьми, любовь....

— За тем, что хватит, ясно? — вырывается у меня. — Хватит этой хренью заниматься — я устал притворяться. Ты мне нужна. Не могу без тебя, Мира. Не могу.

— Даже если и так, я не...

— Не ври, — тут же осекаю её, злясь. — Ты думаешь, что я слепой идиот? Я же всё вижу, Одинцова. Вижу, как ты смотришь на меня.

— Как я смотрю на тебя?

Злится. Хмурится и отводит взгляд — понимает, о чём я. Её скулы раскраснелись, глаза горят, и в этих глазах все ответы на мои вопросы.

— Так же, КАК и я смотрю на тебя, — припечатываю жестко.

— Это... ничего не изменит, — отвечает она, и это становится последней каплей.

У меня срывает резьбу.

— С чего это нахрен ничего не изменит? — рычу я, но получаю лишь отпор от неё.

Она спорит. Отталкивает. Говорит про деньги, про разные миры, долбанные "круги", про пропасть между нами.

Каждое её слово становится ударом поддых, но я готов сражаться.

Но и Мира не отступает. Она в ярости кричит: про Анапу, какие-то долбанные плацкарты... Припоминает мне "нищебродку". Режет без ножа по живому. Но с этого всё и началось — с нашего противостояния — противостояния представителей разных миров...

Я всё это слушаю, и меня прошивает ярость. Не на неё, а на себя. Это ведь я опустил её ниже плинтуса, я вбил ей в голову, что она хуже меня, потому что я "там" — наверху, а она... И весь этот чёртов мир вместе со мной убеждал и убеждает её, что она хуже, что мы не сможем быть вместе, потому что мы из разных слоёв общества... "Кругов", гори они огнём.

А потом она вырывается. Говорит про моего отца и его мнение, упоминает свою сестру, которая обожглась с каким-то мажорным муд*ком. Про страх остаться выженной до тла, после того, как мне надоест с ней играть, и я разобью ей сердце...

У меня внутри всё перемалывается, перетирается... Превращается в месиво, а потом растекается ядом по жилам. Пытаюсь сказать ей, что всё это бред....

Но она лишь качает головой. Слезы блестят на её щеках, и мне хочется взвыть от этого...

— Ничего не выйдет, — наконец произносит она. — Хватит уже!

И это звучит как приговор.

Тянусь к ней, почти ухватываю, но секунда — она уже у двери.

— Мира!

Зову её, но какое там — она стремглав убегает.

Вылетаю следом.

Кофейня замирает. Люди пялятся. Персонал шепчется. Кто-то охает. Кто-то ошарашенно открывает рты, забыв про всё на свете.

Краем глаза замечаю Милоша. Он сидит, развалившись за своим столиком и, округлив глаза, присвистывает

Но мне плевать. На всё плевать. Главное — Мира.

Вылетаю из кофейни. Одинцова уже на крыльце. Чёрт возьми, на морозе, в одной униформе...

Снег валит хлопьями, а ей хоть бы хны... Так и доиграться можно ведь!

Дверь за мной захлопывается. Звякает колокольчик. Мира оборачивается — невероятно бледная, растерянная. У меня сердце сжимается.

— Мира, давай успокоимся и спокойно поговорим, — говорю я почти строго. — Но сначала зайди уже внутрь. Тут холодно, а ты...

Она пытается шагнуть ко мне. И тогда... У меня перед глазами всё сжимается в одну точку, когда замечаю, что она начинает падать.

— Чёрт! Одинцова!

У меня останавливается сердце, но я делаю рывок. И с облегчением понимаю, что успеваю.

Ловлю её.

Крепко удерживая в руках, прижимаю к себе и