После развода. Служанка для генерала драконов - Софи Майерс

Я оборачиваюсь — и кровь стынет в жилах. Из-под моей пальто по скользкой подкладке, выбивается ярко-алый уголок шёлка.

Не успеваю я шевельнуться, как Миранда с проворством змеи ухватывает его и дёргает. В её глазах светится торжествующее ожидание скандала — вот она, краденая безделушка! Но… её глаза внезапно округляются от изумления, когда на пол с шелестом, выскальзывает и разворачивается королевский штандарт.

Алый цвет вспыхивает на фоне светлой кухни ослепительно-грубым пятном, криком, который нельзя не заметить.

Я инстинктивно вжимаю голову в плечи, чувствуя, как взгляд генерала тяжелеет, становится осязаемым, как плита, готовящаяся меня, раздавить.

Он медленно поднимается. Наклоняется. Пальцы почти небрежно подхватывают уголок ткани.

— И как ты это объяснишь, Эля? — голос тихий, и от этого в десять раз страшнее.

Дий панически моргает, сигналя: «Всё пропало!».

И я понимаю — совершила глупейшую, непростительную ошибку. Он и правда ненавидит всё, что связано с короной.

Я опускаю глаза, но тут же слышу приказ:

— Эля. Смотри на меня.

В голове взвывает сирена, мысли смешиваются в белый шум.

— О-они… — мой голос — хриплый шёпот, но я заставляю себя говорить громче. — Сказали, что подадут прошение, чтобы упечь вас в лечебницу… А за флаг… это и вовсе измена.

Миранда резко, как кошка, шагает ко мне:

— Что ты несёшь, тварь⁈ Кто «они»⁈

Но генерал уже швыряет флаг на пол. Его движение резкое, полное отвращения. Затем он твёрдо берёт меня под локоть, мягко и аккуратно, и не говоря ни слова, ведёт из кухни.

Я иду послушно, безвольно, утонув в омуте собственного ужаса.

Мы входим в кабинет, дверь глухо захлопывается за спиной, отрезая последнюю связь со спасением.

И вдруг…

Глава 38

Красное и зеленое

Дверь кабинета с глухим стуком захлопывается за спиной, наглухо отрезая меня и Элю от всего мира.

Только здесь, в четырёх стенах моего убежища, пропахшего дымом от камина и старой бумагой, я могу, наконец, перевести дух и попытаться собрать в кучу рассыпающиеся обломки мыслей.

Кто эти «они»?

Зачем им сдавать меня в лечебницу?

И при чём тут, ко всем чертям, этот королевский штандарт?

Я тяжело выдыхаю, воздух с шипом вырывается из лёгких, и перевожу взгляд на служанку.

Эля стоит так близко, что я чувствую исходящее от неё живое, трепетное тепло.

Её запах — чистый аромат розового мыла — льётся на меня, мягкий и пьянящий.

Но сама она замерла, вжав голову в плечи, словно ждёт приговора.

Боги! Я напугал её!

Кажется, кто-то окончательно разучился говорить с людьми, и этот кто-то — я сам.

Почти безотчётно, будто рука тянется сама, я протягиваю руку и кончиком пальца касаюсь её щёки.

Женщина вздрагивает, будто её касается раскалённое железо. Её грудь взмывает от тяжёлого вздоха, а мой разум мгновенно затуманивается при виде её губ — чуть приоткрытых, влажных, невероятно беззащитных.

Это не просто влечение. Я уже не могу иначе.

За то время, что Эля находится в моём доме, она стала для меня больше, чем служанка, больше, чем просто обслуга, что приносит чай и топит камин.

Она стала для меня невероятно важной и притягательной.

Боясь напугать, каждый раз я лишь едка касался её руки, когда она поправляла подушки или мазала ногу мазью, но тепло наших первых объятий хранил.

Каждый раз, вспоминая наши минуты вместе меня будто, укрывало невидимое тепло, и холод отступал. Я снова чувствовал себя живым и нужным.

Если бы драконьи цепи тащили меня от неё, то всё равно бы не смог сдвинуться.

Наклоняюсь и касаюсь её губ своими.

Её губы мягкие, податливые, застигнутые врасплох. Она замирает на целую вечность, а потом… отзывается.

Сначала робко, несмело, а потом — с такой тишайшей, полной доверия отдачей, что весь остальной мир просто смывает, как волной. Нет ни кабинета, ни угроз, ни прошлого.

Есть только сладость её губ под моими, сбившееся, тёплое дыхание, пальцы, которые вдруг беспомощно вцепляются в складки моей рубашки, будто боятся, что я вот-вот рассыплюсь прахом.

Я притягиваю её ближе, чувствуя каждую дрожь, что пробегает по хрупкому телу под моими ладонями.

И в этот миг до меня доходит ошеломляюще простая истина: эта девушка, своим страхом и своей преданностью, только что вырвала у тьмы кусок меня самого.

Того, кто ещё способен чувствовать благодарность.

Нежность.

И это чувство — горячее, острее. Оно пересиливает вечную горечь, прожигает стену подозрительности. Я снова дышу. И хочу жить.

Когда мы, наконец, разъединяемся, она смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

В них ещё штормит испуг и смятение, но уже пробивается, робко пульсируя, первый лучик какого-то нового, ослепительного чувства.

Мягко притянув Элю, я прижимаю её голову к своему плечу, погружаясь пальцами в прохладный шёлк волос.

— Штандарт… — мой голос садится, звучит глухо, пробиваясь сквозь ком в горле, — его и правда пора было менять. Ты была права, Эля. Спасибо. Но теперь ты должна рассказать мне всё. Каждое слово.

Она судорожно закусывает нижнюю губу, припухшую от поцелуя, и прячет взгляд.

Внутри всё рвётся снов поцеловать её, но я сжимаю челюсть, беру себя в руки.

Веду к камину. Усаживаю в своё глубокое кресло, а сам опускаюсь на стул перед ней, не выпуская её хрупкой, всё ещё дрожащей ладони.

— Я… я шла за продуктами и подслушала их сборище на улице. Ваших соседей, — её голос тихий, сорванный. — Они говорили о королевском конкурсе. О лучшем украшении дома и территории.

Эля снова вздрагивает, телом переживая тот ужас. А у меня в груди уже оседает тяжёлая догадка. Мой дом — новее многих, но мрачный и заброшенный — бельмо на глазу у этой пафосной улицы.

— Они хотят подать прошение королю! Объявить вас не в своём уме! Чтобы упрятать в лечебницу, а Аида… — на её ресницах набухают и скатываются слезинки, — кто-то крикнул, что его пристрелят, как бешеную собаку. Я так ужасно испугалась… и совершила эту глупость. Потратила ваши деньги без спроса…

М-да-а-а…

Вспоминается визит Генриетты, жены графа Паннема, в прошлом году. Она тогда шипела, как разъярённая кошка, о том, что я позорю улицу. А я… я тогда просто пытался выжить. Один. Оставленный всеми. Слуг распустил, с женой развёлся. Мне было не до дурацких конкурсов и веселья.

А они всё это время отравляли друг друга злобой. И теперь сплелись в единый змеиный клубок, чтобы нанести удар.

— Эля, — вдруг голос мой звучит неожиданно спокойно даже для меня самого. — Какие в этом году цвета