Одно лето - Анна Эйч

дождливый сад, винтажная мебель, тяжёлые книжные полки, мягкие кресла и настолько дорогой дубовый стол, что за ним хочется либо подписывать международные контракты, либо наследство. Но следователь, к моему удивлению, выбрал более неформальный подход: он сидит не за столом, а на диване в углу комнаты. Перед ним — блокнот, чашка кофе, которую Ева успела ему принести, и выражение лица человека, который умеет слушать даже то, что ему не говорят.

Если честно, со стороны это больше похоже на дружескую беседу, чем на опрос. Но я уверена, что никому из моих друзей здесь не будет уютно.

— Кира, — говорит Оскар, сцепив пальцы в замок, — кто знал, что во время финальной части номера внутри конструкции будете именно вы?

— Вся моя труппа. Дем, Тихон. Возможно, кто-то из техбригады — они были на площадке, когда мы делали первый прогон.

— После финального прогона к конструкции кто-нибудь подходил?

— При мне — нет.

— Есть кто-то, с кем у вас были напряжённые отношения? Любой конфликт, который мог выйти за рамки рабочих?

Он произносит это спокойно, даже мягко, но всё равно меня раздражает сам факт вопроса.

— Конечно, нет. Я уверена, есть люди, которым я не нравлюсь, но не до такой степени, чтобы меня калечить. Мы что, в фильме Скорсезе?

— Понимаю, — кивает он. — Но в таких историях я обязан проверить и неприятные версии тоже. Давайте без обвинений, просто как упражнение на логику: кто в вашем окружении мог на вас злиться сильнее обычного?

— Господи... — я глубоко вздыхаю. — Я хореограф и шоу-мен. Каждый номер, который я ставлю, должен быть безупречен, поэтому я требую нечеловеческой дисциплины и полной отдачи от людей, с которыми работаю. Отвечая на ваш вопрос: ненавидит ли меня кто-то? О, безусловно. Желают ли мне смерти? Да, каждый раз, когда я заставляю танцевать один и тот же кусок снова и снова, пока всё не будет исполнено с ювелирной точностью. Так что, если вам нужны подозреваемые, можете арестовать всю мою труппу за коллективное покушение. Мотивы у них железные.

На мою тираду следователь лишь усмехается.

И, что хуже всего, не выглядит ни раздражённым, ни впечатлённым.

Я ведь и сама понимаю: говорю несерьёзно. Если бы кто-то не выдерживал нагрузок, он мог бы просто уйти. Для этого не обязательно устраивать мне покушение. Более того, если бы я покалечилась и вылетела хотя бы на пару вечеринок, вся труппа понесла бы огромные убытки. Никому из них не выгодно срывать шоу, как бы они ко мне ни относились.

— Хорошо, — говорит Оскар, делая пометку в блокноте. — Если вспомните что-то ещё — деталь, разговор, человека рядом с конструкцией, — сразу сообщите. Иногда именно мелочь меняет всю картину.

Он достаёт из кармана визитку и протягивает мне.

— Спасибо за помощь. Я буду на связи.

Я беру карточку и покидаю кабинет в окончательно испорченном настроении.

Глава 20. Все врут

Оскар

Формально это были не допросы, а объяснения.

До возбуждения дела разница принципиальная, хотя для обычных людей она примерно из той же категории, что и отличие между «неприятно» и «катастрофа». В обоих случаях на меня смотрят одинаково: настороженно, утомлённо и с плохо скрываемой надеждой, что я сейчас встану, извинюсь за беспокойство и скажу, что всё это — просто неудачная шутка.

Шуткой здесь не пахло.

В кабинете с дорогими креслами, книжными полками и видом на залитую дождём террасу я за два часа выслушал восемь человек. Последний раз конструкцию использовали вечером накануне выступления — во время финального прогона. После этого площадку свернули не полностью, но к самой «шахматной доске» размером с дом, по словам всех опрошенных, больше никто не подходил. Утром и днём следующего дня открытая территория White Stone просматривалась камерами. Записи я уже затребовал. Предварительно — чисто: ни посторонних, ни праздношатающихся танцоров у конструкции не видно.

Значит, если крепления действительно ослабили намеренно, сделали это либо сразу после прогона, пока место ещё считалось рабочим хаосом, либо так, чтобы снаружи всё выглядело как часть обычной подготовки.

В таких историях меня больше всего интересуют не слова, а их температура.

Кто отвечает слишком быстро или наоборот слишком осторожно. Кто смеётся не там, где нужно или начинает защищать другого человека раньше, чем я успеваю назвать его подозреваемым.

Первой после Лазурской ко мне зашла Мая Арнтгольц.

Она села на самый краешек кресла, вцепившись в чашку с чаем так, словно горячий фарфор был единственной вещью, которая не даст ей развалиться на части.

— Простите, я... я никогда раньше не разговаривала со следователями, — призналась она с такой искренней паникой, что я сразу вычеркнул из головы версию «холодный расчётный преступник».

— Не переживайте, это стандартная процедура, — ответил я, и девушка нервно улыбнулась.

— Расскажите про вечер после финального прогона.

— Мы с Агатой ушли почти сразу. У нас была подработка в яхт-клубе «Сирены», египетская вечеринка. Очень странная, если честно: там был мужчина в костюме фараона, а весь персонал и танцовщицы должны были быть обмазаны противным автозагаром.

— Во сколько вы ушли с площадки?

— Минут через двадцать после прогона. Может, через полчаса. Мы ещё переодевались. Потом нас забрал трансфер.

— После этого к конструкции не возвращались?

— Не-е-ет. Точно нет.

Она говорила быстро, но на секунду будто засомневалась в собственных словах. Впрочем, это я пока списал на нервозность.

— Как у Киры отношения с коллективом?

Мая моргнула.

— В смысле... нормальные. Она бывает жёсткой, но она всегда такая ради номера, а не потому, что ей нравится мучить людей.

— Конфликты были?

— Ну... — девушка замялась. — У нас творческий коллектив. Тут у всех периодически конфликты: не так взял, не так подкинул, не в то время вступил, врезался на повороте...

— Я говорю о ссорах, выходящих за пределы профессиональных моментов.

— О, в этом у нас рекордсмены Волкова с Громовым. Мне кажется, один другого точно когда-нибудь прикончит. — Мая разговорилась, и теперь в её голосе не было прежнего опасения — только капелька веселья.

— Агата — это...

— Вторая солистка, — пояснила Мая, и мои брови сами собой сошлись в вопросительном выражении.

— Вторая солистка?

— Да, то есть... это мы так называем между собой. Агата учит свою партию и заодно партию Киры, чтобы выйти вместо неё, если вдруг с ней что-нибудь...

Мая осеклась, вдруг осознав, что выдала мне вполне читаемый мотив своей коллеги.

— О нет, вы же не думаете, что это она?

— Я пока ничего не думаю. Мотив — ещё не основание для обвинений. Расскажите мне, какие отношения у Киры с Агатой?

Мая