Одно лето - Анна Эйч

— Итак, — подводит итог Оскар, когда общий шум немного стихает. — На данный момент версия покушения подтверждения не находит. Предварительно речь идёт о самовольном проникновении на закрытую площадку и эксплуатации декорации вне регламента, что едва не привело к тяжким последствиям. Ваши объяснения будут приобщены к материалам проверки.

— Хореограф никаких претензий не имеет, — добавляет Кира, явно пытаясь поскорее свернуть весь этот балаган.

— Ребята, вам конец, — ржёт Гера, поворачиваясь к тем, кто признался в том, что учил её партии и тайно лазил в декорацию. — Оскар, заберите их в камеру. Поверьте, так у них хотя бы есть шанс выжить.

Шутка Германа и правда разряжает обстановку. Кто-то смеётся, Кира закатывает глаза и говорит, что никто никого не убьёт. Оскар что-то записывает в бумаги и подходит к администрации обсудить дальнейший порядок оформления. Скорее всего, ребятам влетит штраф или как минимум хороший втык.

Через полчаса все, кто признался, подписывают объяснения и расходятся. Я всё это время наблюдаю за Кирой, которая разговаривает с труппой и даже отчитывает их без привычной агрессии. Краем уха слышу, как она говорит, что они могли просто прийти к ней и попросить дополнительную тренировку по партии, и что она с радостью дала бы им возможность всё выучить и прогнать на сцене официально.

Кира держится как профессионал. И несмотря на её жёсткий подход в работе, она всё ещё остаётся для них лидером и лучшим наставником. Даже для Агаты, как бы та ни пыталась это отрицать.

Я подхожу к Оскару, который наконец закончил со всей бюрократией и собирает вещи в портфель.

— Вы и правда считаете, что конструкцию просто расшатали?

— Пока выводы специалистов именно такие.

— Но ведь это бред. Её строили под танцы, из-за пары прогонов она не должна была развалиться.

— Не из-за пары, а из-за серии прогонов без контроля креплений и вне регламента, — спокойно поправляет он. — По крайней мере, сейчас картина выглядит так. Почему вы сомневаетесь? Вы что-то знаете?

— Нет, просто как-то слабо верится...

— Владислав, вам нужно отпустить ситуацию. — Он переводит взгляд на Киру, окружённую своими танцорами. — И сосредоточиться на себе. Кажется, у вас есть незакрытое дело.

Оскар берет папку и с лёгкой усмешкой демонстрирует её мне.

— В отличие от меня.

С этими словами следователь прощается и скрывается в своём автомобиле. Я же продолжаю сидеть и смотреть на сломанную декорацию на сцене, пытаясь решить головоломку, которая всё никак не складывается.

Глава 22. Гроза

Фил

Я остаюсь в баре ещё на несколько часов, даже отказываюсь погонять на байках с Глебом. Что-то внутри упрямо подсказывает: история не окончена. Мне нужно остаться здесь, влить в себя ударную дозу колы и ещё раз всё разложить по полочкам, иначе я так и буду ходить кругами, как идиот, которого наконец догнала собственная совесть.

Оскар сказал, что у меня осталось незакрытое дело. Аллегорию я понял сразу, но Кира — не моё дело. По крайней мере, не сейчас. Уже второй день я игнорирую Алису, боюсь посмотреть ей в глаза. Кажется, стоит ей только увидеть моё лицо — и она мгновенно поймёт всё, что я так жалко пытаюсь скрыть.

Раньше меня не особенно волновало, причиняю ли я людям боль своими поступками. Сейчас же это ощущается так, будто на меня вылили ведро помоев. Неприятно. Гадко. Стыдно. И сколько ни отмывайся — внутри всё равно липко.

Допиваю свой напиток и иду к сцене. К вечеру декорацию наконец разберут и уберут с глаз долой — дело закрыто, это больше не место преступления. Не знаю, что именно мной движет: дурное любопытство, чувство вины или желание убедиться, что всё это действительно произошло. Я обхожу конструкцию с задней стороны, нахожу старую лестницу, подношу её к каркасу и начинаю карабкаться вверх.

— Да чтоб тебя…

Брюки цепляются за торчащий гвоздь, и я слышу, как сочно рвётся льняная ткань.

Спускаюсь вниз, чтобы оценить масштаб катастрофы. Смотрю на прореху, провожу по ней пальцами и только тогда понимаю: гвоздь прошёл в миллиметре от моей щиколотки.

— Повезло… Интересно, сколько ещё человек покалечилось об эту дрянь? — бормочу себе под нос, но уже через секунду в голове происходит кроткое замыкание.

Ощущение будто нейроны, до этого бессмысленно метавшиеся в темноте, вдруг выстраиваются в единственно верный рисунок и бьют током в ту часть мозга, где хранится память.

Мое сознание уноситься к пляжу и тому прекрасному вечеру, окрашенному лучами закатного солнца:

— Что это у тебя? — спрашиваю я, заметив пластырь чуть выше косточки.

— Поднос уронила, один осколок отскочил в ногу.

— Глубоко порезалась?

— Да, нет, легкая царапина, заклеила, чтобы грязь не попадала…

* * *

Меня будто окатывает ледяной водой. Пластырь. Щиколотка. Крем автозагар с противным запахом. Старый ржавый гвоздь в декорации. Слишком много совпадений для случайности.

На что способна обиженная женщина? Я никогда не задавался этим вопросом всерьёз, но сейчас, глядя на этот ржавый гвоздь, вдруг понимаю: на многое.

Моя девушка всё давно поняла. Не знаю, когда именно: в тот день, когда я грубо взял её, представляя при этом Киру, или, когда исчез посреди номера, пытаясь скрыться от чар Лазерной, а в итоге всё равно угодил прямиком в логово ведьмы. Поддался её ядовитому обаянию, трахнул её пальцами, а на следующий день вёл себя так, будто между нами ничего не было.

У Алисы были причины ненавидеть Киру Лазурскую, но калечить?.. Это уже слишком. Слишком даже для девушки, которую я знаю. Слишком для любого человека. И всё же, если это правда, виновата не она одна. Я не пойду к Оскару со своей догадкой. Алиса не заслуживает, чтобы её арестовали за покушение, ведь в конечном счёте всё это произошло из-за меня. Из-за моей трусости, нерешительности, из-за страха принимать взрослые решения.

Если кому и идти в тюрьму, то мне. Я идеальный кандидат: одним преступлением больше, одним меньше. Свою душу мне уже не отмыть.

Некоторое время я просто стою под декорацией, глядя на этот проклятый гвоздь, будто он сейчас сам заговорит и снимет с меня необходимость принимать решение. В баре звенит посуда, кто-то смеётся, с кухни тянет жареным мясом и специями — жизнь вокруг продолжается так буднично, что меня от этого почти тошнит. У людей начинается вечер, а у меня внутри медленно, с сухим треском, складывается ещё одна катастрофа.

Я выхожу наружу. Воздух уже густой, тяжёлый, предгрозовой.