Его личное безумие - Людмила Черныш

продолжала хранить гробовое молчание. Она внимательно слушала его дрожащий голос, но слова теперь словно пролетали мимо ее сознания, оставляя лишь горький, липкий осадок на душе. Она слышала каждое его слово, каждую мельчайшую деталь его долгой, выверенной лжи, которую он так умело прикрывал фальшивой заботой. Когда он наконец замолчал, в тесной кухне снова воцарилась тяжелая тишина, прерываемая лишь мерным, равнодушным тиканьем старых настенных часов.

— Твое время вышло, Калеб, — произнесла она, наконец медленно оборачиваясь к нему лицом. Ее бледная кожа казалась почти прозрачной в холодном свете дня, но взгляд оставался твердым и холодным, как лед. — Я услышала абсолютно каждое твое слово. И я приняла их все к своему сведению. А теперь тебе пора окончательно уходить из моего дома.

Калеб на мгновение открыл рот, явно собираясь добавить что-то еще, привести последний аргумент, но она предупреждающе и резко подняла ладонь, обрывая его на полуслове.

— Послушай меня сейчас очень внимательно. Это был самый последний раз, когда я вообще впустила тебя через этот порог. Если ты еще хоть один раз в своей жизни посмеешь ворваться в мой дом без стука, без моего прямого разрешения или попытаешься снова давить на меня своей правдой... тогда ты для меня просто умрешь в ту же секунду. Окончательно и бесповоротно. Наша многолетняя дружба дотла сгорела вчера вечером в этой самой гостиной, и сегодня я просто позволила тебе собрать этот жалкий пепел. Уходи. Прямо сейчас.

Калеб медленно, словно глубокий старик, поднялся со своего места. Он выглядел так, будто на его плечи внезапно обрушилась вся непосильная тяжесть хмурых небес. Не сказав больше ни единого слова, не смея даже взглянуть на нее, он понуро направился к выходу. Звук захлопнувшейся входной двери гулким эхом отозвался в пустой и холодной квартире.

Вивьен осталась стоять на кухне в полном одиночестве. Старый чайник на плите давно остыл, так и не дождавшись своего часа. Все эти новые, страшные знания о пожаре посреди моря, о ледяной воде, о юном гении, восставшем из пепла тюремного ада, ложились на ее измученные плечи невыносимой, давящей ношей. Она теперь знала правду. Почти всю. Но эта правда не приносила ей ни грамма долгожданного облегчения, она лишь делала ее предстоящий выбор еще более страшным, кровавым и абсолютно неотвратимым.

Глава 19. Выбор сердца

Оставшуюся часть этого бесконечного, пропитанного липкой серостью дня Вивьен провела в состоянии, которое больше всего напоминало глубокий, изматывающий психологический транс. Она механически, словно заведенный автомат, передвигалась по своей внезапно опустевшей и ставшей чужой квартире. То надолго замирая у окна, по которому все еще лениво и грязно сползали капли бесконечного дождя, то бездумно, по нескольку раз переставляя одни и те же мелкие предметы на кухонном столе. Слова Калеба, произнесенные в ее кухне, ядовитыми шипами впились в ее сознание, заставляя снова и снова, до тошноты и звона в ушах, прокручивать в голове все возможные сценарии ее туманного, пугающего будущего.

Калеб был абсолютно прав в одном, и это горькое, почти физически болезненное признание давалось ей с огромным трудом. Рядом с ним жизнь действительно была бы удивительно спокойной. Понятной. Предсказуемой до самых мельчайших, ничтожных деталей. Это была бы тихая, размеренная жизнь в искусственно созданной закрытой гавани, где каждый новый день похож на предыдущий. Где нет места кровавым тайнам далекого прошлого, ночным погоням и пугающей, почти первобытной силе древних инстинктов, что проснулись в ней самой.

Она могла бы выйти за него замуж, и он оберегал бы ее так, как умел. Своей навязчивой, порой удушающей заботой, постоянной опекой и мягким, почти незаметным, но тотальным контролем. Но, заглядывая глубоко внутрь своей души, Вивьен видела там лишь холодную, зеркальную гладь глубокой, искренней благодарности. К Калебу у нее не было и тени тех всепоглощающих чувств, что пробуждал в ней Дамиан одним своим коротким присутствием или тяжелым взглядом.

А с Дамианом... с ним все действительно было совершенно иначе. С ним ее жизнь мгновенно превращалась в вечное, смертельно опасное балансирование на самом тонком краю глубокой, бездонной пропасти, где один-единственный неверный шаг, одно случайное слово могло стать для нее последним. Калеб не лгал ей в этом, рядом с таким могущественным и сложным мужчиной она неизбежно станет главной мишенью для всех его врагов. Ее мир наполнится многочисленными опасностями, а прежнее спокойствие превратится в непозволительную, сказочную роскошь. Но именно рядом с этим пугающим, властным и невероятно притягательным человеком Вивьен впервые за все долгие пять лет почувствовала себя по-настоящему живой, а не просто биологически существующей.

Каждое его мимолетное касание, от которого по ее коже пробегали мощные, обжигающие электрические разряды. Каждый его тяжелый, собственнический взгляд, проникающий в самую глубину ее существа. Каждый поцелуй, лишавший ее остатков воли и самого дыхания, все это буквально сводило ее с ума. Это вовсе не было просто биологией или химическим влиянием его специфических феромонов, как так старательно пытался убедить ее Калеб в своей последней попытке удержать ее.

Это было нечто гораздо более древнее, глубокое и неразрывное, словно их души были спаяны в том самом ночном парке пять лет назад. Рядом с Дамианом она, вопреки всякой логике и здравому смыслу, ощущала себя в абсолютной, монолитной защищенности, словно он был той единственной силой в этом мире, которая была способна удержать от окончательного падения в бездну безумия.

Она и правда всем сердцем хотела бы быть с ним. Хотела бы принадлежать ему не как ценный источник или спасительное лекарство, а как равная спутница, как женщина, способная разделить с ним всю его внутреннюю тьму и его невыносимый блеск. Но время безжалостно уходило сквозь пальцы, словно песок. Тот генетический яд, о котором так настойчиво твердил Калеб, и те невидимые обязательства, что накладывала на нее сама природа ее организма, требовали от нее немедленного, окончательного решения. Ждать больше было просто невозможно. Каждое мгновение этого томительного промедления лишь сильнее запутывало этот тугой, кровавый узел из боли, старой вины и неуемной, запретной страсти.

Приняв это окончательное решение внутри себя, Вивьен быстро оделась. Ее движения стали необычайно четкими, уверенными и быстрыми, словно она готовилась к решающему сражению. Она не стала вызывать такси, подсознательно опасаясь, что лишние минуты ожидания у подъезда пошатнут ее хрупкую решимость. И сама поехала к особняку Дамиана на собственной машине, крепко сжимая руль своими холодными, мелко подрагивающими пальцами. Дождь барабанил по крыше автомобиля, создавая монотонный ритм, который вторил ее пульсу.

Она еще не успела даже поднять руку,