Я влюбилась не в того отца - Ауриния Лавр

Иван сделал глубокий вдох, опустился на корточки перед племянником, чтобы быть с ним на одном уровне. Его голос, когда он заговорил, был тихим, хрипловатым, но невероятно твердым.

— Да, Тим. Люблю.

Он сказал это, глядя не на меня, а в глаза ребенку. Как давая самое важное обещание. Как признаваясь в самой главной правде.

У меня перехватило дыхание. Сердце забилось так, что стало трудно дышать. Он сказал это. Впервые. Пусть не мне прямо, но он сказал.

Тима удовлетворенно кивнул.

— Ну вот и хорошо. Тогда она будет с нами. Мама Катя далеко, а Алиса — близко. — Его детская логика была неумолимо простой и ясной. Он обнял Ивана за шею, потом подбежал ко мне и сунул в руки коробку с лего. — Поможешь строить?

— Конечно, — выдохнула я, чувствуя, как глаза наполняются влагой.

Иван поднялся, нашел мои глаза. В его взгляде не было сожаления или страха. Было облегчение. И что-то еще — решимость. Как будто, проговорив это вслух, даже так, он сбросил с себя последние оковы.

Пока мы с Тимой строили космический корабль, Иван сидел в кресле напротив и смотрел на нас. Молча. Но его молчание было теплым, как одеяло. И когда Тима наконец убежал в свою комнату проверять, как там его робот, Иван подошел, взял меня за руку и поднял с пола.

— Извини, — сказал он. — Что не тебе первой.

— Не извиняйся, — я прижалась к его груди, слушая знакомый стук сердца. — Это было идеально. По-твоему.

— По-нашему, — поправил он и поцеловал меня в макушку. — Он прав. Ты — близко. И я хочу, чтобы ты осталась. Близко.

В этих словах не было вопроса. Было намерение. И впервые за долгое время я почувствовала не тревогу будущего, а его твердую, надежную почву под ногами. Почву, которую мы строили вместе. С кирпичиков доверия, раствора из боли и цемента из этой тихой, неуклюжей, настоящей любви.

Глава 40. Катя

Знакомство состоялось через неделю. Иван договорился о встрече в нейтральном месте — в тихом кафе, куда Катя приходила со своим психологом. Она боялась мужчин, боялась резких движений, громких звуков. Иван хотел, чтобы все прошло максимально безопасно для нее.

Я нервничала больше, чем перед встречей с родителями Артема (которой, к счастью, никогда не было). Катя была матерью Тимки. Женой Сергея. Женщиной, чью жизнь сломал тот же человек, что пытался сломать Ирину, только другими методами. Что, если она увидит во мне угрозу? Что, если решит, что я пытаюсь занять ее место в сердце сына?

Катя оказалась хрупкой, как фарфоровая куколка. Очень худой, с огромными серыми глазами, в которых жила глубокая, затаенная печаль. Но когда она увидела Тимку, ее лицо озарилось такой чистой, безоговорочной любовью, что у меня сжалось сердце.

— Мамочка! — закричал Тима и бросился к ней, но на полпути остановился, вспомнив, наверное, инструкции психолога или осторожный взгляд Ивана. Он подошел медленнее и очень аккуратно обнял ее за талию. — Я скучал.

— Я тоже, солнышко, — ее голос был тихим, мелодичным. Она погладила его по волосам, и ее рука дрожала.

Потом она подняла глаза на меня.

— Вы… Алиса? — спросила она, и в ее взгляде не было враждебности, только робкое любопытство.

— Да. Очень приятно, Катя.

— Ваня много о вас рассказывал, — она попыталась улыбнуться, и это получилось неуверенно, но искренне. — Говорит, вы… как луч света. В его берлоге.

Иван, стоявший рядом, смущенно крякнул.

— Я так не говорил.

— Говорил, — парировала Катя, и в ее глазах мелькнул слабый огонек. — Только другими словами. Спасибо вам.

— За что? — удивилась я.

— За то, что дали ему повод улыбаться. Я не видела его улыбку… кажется, с тех пор, как мы были детьми. — Она опустила глаза, играя салфеткой. — Он всегда был серьезным. Все на своих плечах нес. А теперь… теперь у него есть ты. И я рада. Честно.

От ее слов стало и тепло, и больно. Больно от осознания, через что она прошла. Тепло — от ее щедрости, от способности радоваться за брата мужа, который стал ей ближе родного.

Мы просидели за кофе час. Катя мало говорила, больше слушала, как Тима тараторит о саде, о моих занятиях, о динозаврах. Она смотрела на него, как на чудо, и я понимала — она на пути к выздоровлению. Долгом, мучительным, но пути.

Когда мы прощались, она неожиданно обняла меня. Легко, едва касаясь.

— Береги его, — прошептала она мне на ухо. — Он кажется скалой, но внутри… он самый ранимый из нас всех.

— Я постараюсь, — так же тихо пообещала я.

Иван отвез Тимку домой, а мы с Катей еще немного постояли у входа в кафе.

— Он вас любит, — сказала Катя, глядя куда-то вдаль. — По-настоящему. Он так не умеет притворяться. Если бы не любил — вы бы даже рядом не стояли.

— Я знаю, — кивнула я. — И я его тоже.

Она посмотрела на меня, и в ее глазах было что-то вроде благодарности.

— Тогда все будет хорошо. — Она сделала паузу. — Сергей… он выходит на связь. Пишет Ивану. Просит денег. Говорит, что хочет увидеться с Тимой.

Лед пробежал по спине.

— И что Иван?

— Пока игнорирует. Но я его знаю. Он чувствует вину. Может, однажды… — она не закончила, беззащитно пожав плечами. — Будьте осторожны. И… если что, позвоните мне. Я хоть и сломанная, но кое-что еще понимаю в этой семье.

Мы обменялись номерами. И когда она уходила, тонкая, прямая фигурка в слишком просторном пальто, я поняла, что приобрела не просто знакомую. Я приобрела союзницу. И, возможно, подругу. Такую же поврежденную жизнью, как и я, но не сломленную.

Глава 41. Жалоба

Шторм пришел оттуда, откуда его ждали, но все равно неожиданно. В понедельник утром заведующая, Татьяна Викторовна, вызвала меня к себе. Ее лицо было непроницаемо профессиональным, но в уголках глаз читалось напряжение.

— Алиса Сергеевна, садитесь. Ко мне поступила жалоба. От Артема Краснова.

В животе все сжалось в холодный ком.

— На что?

— На непрофессиональное поведение. На использование служебного положения для сведения личных счетов. — Она отодвинула листок бумаги ко мне. — Он утверждает, что вы, пользуясь своим статусом воспитателя его дочери, вступили с ним в личные отношения, а когда он, как порядочный человек, решил их прекратить, вы начали его преследовать, клеветать на него жене и писать ложные