Анархия - Мари Маккей

Кресцент, однако, вставила палки в колеса любому распорядку.

Сейчас был ранний вечер — первый полный день с нашей новой омегой, и мне нужно было придумать, что мы будем делать дальше. Мы немного пообсуждали это ранее на площади, заодно введя Вандла в курс политических дел, но главное, что я мог сейчас сделать, — это ждать, пока Син не достанет тот ключ.

И он не делился своими планами.

Нам нужно было наблюдать за коридором, даже находясь в относительной безопасности нашей камеры. Координировать действия со стаей Эмеральд, чтобы кто-то всегда был начеку.

Мне казалось неправильным оставлять коридор под их присмотр, но они поклялись, что будут дежурить сменами до конца ночи, пока двери не запрут в одиннадцать. Альф у них было больше, чем у нас, так что помощь нам была необходима.

Поэтому я шагнул обратно в нашу комнату, приоткрыв дверь так, чтобы мы могли быстро услышать, если начнется какая-то суматоха. Карма все еще вырезал узоры на рисунках, которые он сделал на стене — как раз рядом с кроватью Кресцент. Вандл принимал душ, а Син был на своей новой койке, внимательно наблюдая за Кресцент.

Мой взгляд отыскал ее, и сердце екнуло, когда я оглядел комнату и увидел, что Кресцент аккуратно обкладывает себя подушками.

Вьет гнездо.

Наша вторая омега…

Мой первоначальный страх, что мы никогда не выберемся из этого места с двумя омегами (самым ценным «товаром» в «Анархии»), никуда не делся. Но она была нашим гребаным совпадением по запаху, так что если и было за что бороться… то именно за это.

Это был один из тех крошечных проблесков мечты, о которых я иногда задумывался — если мы когда-нибудь выберемся, сможем ли мы завести омегу?

И, возможно, это помогло бы Сину исцелиться. Из всех нас именно он больше всего боролся со своим статусом.

Я никогда не верил, что с нами вообще может случиться что-то подобное, не говоря уже о том, что это произойдет до нашей апелляции. Отчего мои нервы пошли вразнос. Одно только то, что мы выберемся отсюда, заставило бы меня напрячься — как будто за этим должно было последовать что-то ужасное. Но выбраться и получить мечту на другой стороне?

Мне нужно было взять себя в руки. Меньше всего нам нужно было пугать ее еще больше. Она явно и так была сильно травмирована тем местом, откуда прибыла.

Пока я смотрел, она натянула одеяло на голову, превратившись в маленький омежий комочек в простынях. Она заерзала — или зарылась — в подушки, которые лежали у нее на коленях и были аккуратно разложены по бокам. Пока она это делала, ее сладкий запах роз и какао наполнил воздух, и… черт возьми, она мурлыкала. Я поймал взгляд Сина, чувствуя, как жар ползет по шее.

Ух — как это могло быть так чертовски мило?

Я не спрашивал, но готов был поспорить, что в Монастыре, откуда она пришла, ей не разрешали вить гнездо.

Я не много знал об их доктрине, но Асценденты были достаточно радикальны, чтобы я слышал о них.

Все запахи здесь были сильными, но запах Кармы был сильнее остальных.

Я бросил на него подозрительный взгляд.

Даже подушка с моей кровати пахла им больше, чем мной.

Засранец.

Подойдя к ней вплотную, я потянулся, чтобы взять подушку, но помедлил, прежде чем прикоснуться к ней.

— Можно?

Она высунула макушку из-под одеяла и посмотрела на меня широко раскрытыми глазами, ее мурлыканье оборвалось — что было преступлением.

— Я… я не хотела забирать их все. Карма, он…

Я выхватил подушку до того, как она закончила говорить, потерся шеей о тонкую ткань и положил ее обратно в том же положении, в котором нашел.

— Карма сделал так, что вся эта комната пропахла им, вот что, блядь, он сделал. Он не будет единственным в твоем гнезде.

— О… — Кресцент не стала жаловаться, когда я взял еще несколько подушек, помечая их, прежде чем вернуть обратно. Ее мурлыканье возобновилось, и я почувствовал, как грудь распирает от гордости, пока оно снова не прервалось, и я понял, что она, кажется, пытается его остановить; на ее лице появилось сконфуженное выражение.

Я прищурился.

— Зачем ты это сделала?

— Это… — Она взглянула на Сина, словно тот мог бы ей помочь. — Это мешает, Сестры говорили, что это грубо… — Она осеклась, увидев выражение моего лица.

— Ты в нашей стае. Ты можешь мешать столько, сколько захочешь.

Она крепко прижала к себе подушку, снова бросив взгляд на Сина, затем на Карму.

— Маленькая Омега, ты не перестанешь мурлыкать — или вить гнездо в нашей стае.

Ее глаза расширились, когда команда темной связи зафиксировалась.

Я почувствовал, как взгляд Сина прикован ко мне, но Карма усмехнулся.

Неважно, то, что я чувствовал от нее в связи, было счастьем, а не раздражением. И я не хотел, чтобы наша омега чувствовала себя чужой. На самом деле, ей не нужно было чувствовать себя виноватой за то, что она использовала все мягкие вещи, которые у нас были в этой комнате, если это означало удобное гнездо.

Мне было насрать.

Было трудно не заметить, что даже со всеми постельными принадлежностями в комнате оно все равно выглядело жалким. Может, мне удастся выменять подушки у другой стаи. Нам, наверное, следовало бы приберечь наши рычаги влияния ради выживания, но у меня сжималось сердце при мысли о том, что ей придется довольствоваться малым.

— У стаи Эмеральд есть гнездо? — обратился я ко всем в комнате. — Что они делают? Они просто выменяли больше подушек?

Я никогда не обращал на это особого внимания. Никогда не было причин. Син никогда не был большим любителем вить гнезда.

— На самом деле… оно идеальное, — пискнула Кресцент, прижимая подушку ближе и хватая одну из тех, на которых я оставил весь свой запах.

Мне пришлось подавить довольное рычание. Вандл вышел из ванной, все еще влажный, вытирая голое тело полотенцем; его спортивные штаны низко висели на бедрах.

Комната взорвалась декадентским какао и нежными бархатными розами, губы Кресцент приоткрылись в прерывистом вздохе. Мой член мгновенно стал твердым как камень, а Карма издал болезненный стон, поправляя штаны.

Вандл лишь посмотрел на Кресцент с ухмылкой, поигрывая мускулами, и бросил полотенце за спину, обратно в ванную.

— Я тоже могу навестить твое гнездо, Принцесса? — спросил он.

Навестить? О, черт возьми, нет. В смысле… такое бывает? Разве она не устраивалась?