Предначертанная королю Пустых - Анджела Дж. Форд

Я кивнула.

— Раньше я не понимала. Думала, что понимаю, но теперь чувствую это по-настоящему. Не представляю, каково знать мир только по чужим рассказам. Не представляю, каково никогда не видеть мир, который я знаю и люблю. Никогда не ходить весной по полям, не видеть, как распускаются цветы и растут растения. Не слышать смех играющих детей, барабаны, зовущие всех танцевать. Не пировать вместе с другими. Не быть среди своих. Не прикасаться.

Эйрен обошёл пианино и уверенно направился ко мне. Он шёл и не останавливался. Но чем ближе подходил, тем яснее я замечала, как напряжена его челюсть, как подрагивают пальцы вдоль тела, как потемнели глаза, в которых тлело что-то опасное. — Благодаря тебе у меня всё это будет, — тихо сказал он. — Теперь ты знаешь, каково потерять смысл, утратить вкус к тому, что когда-то любила, а потом обрести его заново. Несправедливо, что именно страдание приносит самые большие перемены, но это урок, который нужно усвоить самостоятельно. Я могу говорить, могу рассказывать, что мне от тебя нужно. Могу научить тебя танцу, но если ты не почувствуешь его здесь… — Он растопырил пальцы и прижал ладонь к моему сердцу. — Для тебя он ничего не будет значить, пока у тебя не появятся цель, смысл и желание.

Его прикосновение обжигало, но по всему телу пробежала дрожь.

— Теперь у меня есть причина, — твёрдо сказала я, переводя взгляд на его губы.

— Я вижу. — Его большой палец едва заметно скользнул над моим сердцем.

Я не знала, кто из нас двинулся первым, но в следующий миг его губы уже были на моих. Этот поцелуй совсем не походил на прежний — жадный, яростный, неотрывный. Одной рукой он обхватил мою челюсть, другую положил на поясницу и притянул ещё ближе, пока я не почувствовала его всем телом. Твёрдость груди, сухие мышцы, то, как он твердел, прижимаясь ко мне. Я вцепилась обеими руками в его рубашку и рванула его к себе.

Из его груди вырвался низкий, совсем не королевский звук, будто он долго сдерживался и наконец позволил себе уступить. От него меня пронзило желанием. Я разомкнула губы, позволяя углубить поцелуй, принимая последовавшую грубость. Его зубы прихватили мои губы; пальцы сжимали меня так сильно, что могли оставить синяки. Я запрокинула голову, открывая ему шею, и он начал целовать её, спускаясь к ключицам — губы, потом зубы, он втягивал кожу, пробовал меня на вкус, брал своё. А затем снова вернулся к моим губам.

И я чувствовала — его желание и своё одновременно. Эта жажда нарастала, пока мне не показалось, что сердце не выдержит.

Мне хотелось того, чего я никогда прежде не хотела. Почувствовать на себе вес мужчины, попробовать его на вкус, стать с ним одним целым. Хотелось сорвать с него одежду, погрузиться в него так же, как тогда погрузилась в воду в купальне. Мне нужен был весь он — и больше ничего. Он был моим наркотиком, тем, кто давал мне силу, тем, кто подарил мне цель.

А я?

Я была его спасением.

Его руки нашли край рубашки, которая была на мне — его рубашки, — и я подняла руки прежде, чем он успел попросить. Он снимал её мучительно медленно, словно наслаждаясь каждым открывающимся сантиметром кожи. Прохладный воздух скользнул по телу призрачными пальцами, а затем вернулись его тёплые руки — уверенные, твёрдые, бледные пальцы широко легли на мою медово-смуглую кожу. Он смотрел на меня так же, как тогда, когда я танцевала, — словно я была чем-то священным. Кем-то бесценным. Словно я была достойна, а ведь прежде никто никогда не смотрел на меня так. Никто не заставлял меня чувствовать, что я заслуживаю этого. Любви.

Я потянулась к нему, жаждая прикоснуться ладонями к его коже, увидеть его обнажённым так же, как он видел меня. Он склонил тёмную голову, снова завладел моими губами, и из его груди вырвался отчаянный стон. От него по позвоночнику прошла дрожь, и я наслаждалась ею, пока его руки скользили по моей коже, словно запоминая каждый её сантиметр.

Он уложил меня на бархат, собравшийся складками у края сцены. Под нами смялись мёртвые розы. Я жадно ответила на его поцелуй, но он оторвался от моих губ и двинулся ниже. К горлу, где бешено бился пульс. Ещё ниже — и спина выгнулась над полом, а звуки, сорвавшиеся с моих губ, нечто среднее между всхлипом и криком наслаждения, были такими, каких я и не знала за собой. Вся моя выдержка исчезла. Вместе со стыдом и смущением.

Он не спешил, словно его забавляло наблюдать, что со мной делают его прикосновения, язык, пальцы. Как он может довести меня почти до предела, а потом отступить прежде, чем я получу разрядку.

Я дрожала, когда он поднялся надо мной и начал снимать одежду. В свете свечей он был прекрасен. Бледная кожа, не тронутая следами прожитой жизни, — от этой красоты мне хотелось плакать, потому что я знала, как ужасно быть запертым в пустотах. Быть одному.

Я приподнялась на локте и притянула его к себе, принимая его губы, его тяжесть. Он устроился между моих ног, а я крепко обняла его, обхватив пальцами за шею. Медленная, яркая жгучая боль пронзила меня, вспыхнув сначала серебром, потом золотом.

— Газель, — прошептал он.

— Пожалуйста, — взмолилась я.

Потому что ожидание, напряжение, необходимость сдерживаться стали невыносимыми. Мы начали двигаться вместе. И наконец я поняла, что он всё это время пытался сказать мне через танец. Я была сломана. Разрушена. Мою душу украли, но танец, он сам — исцеляли меня. Я чувствовала, как во мне течёт жизнь. Словно он собрал недостающие части моей души и соединил их заново. Меня затопила энергия, похожая на ту, которую давал танец, только гораздо мощнее. Его дар ничего у меня не отнимал — он возвращал меня самой себе и давал ещё намного больше.

Он шептал мне что-то на ухо, в губы, в шею, ключицы, в округлости груди. Непристойное и благоговейное одновременно, и я отвечала ему тем же. Вместе мы взмывали всё выше, словно парили в звёздном небе, и прошло много времени, прежде чем я снова пришла в себя, обнаружив, что лежу в его объятиях, тяжело дышу, а тело всё ещё гудит от наслаждения.

Его пальцы перебирали мои кудри, мягко играя с ними, а он вдыхал мой запах