Фея и Тот Самый Один - Наталия Романова

– Как всегда прекрасна, – вдруг прошептал он, протягивая руку к моему лицу, поправил прядь, заправив её за ухо каким-то интимным жестом.

Слишком интимным, вопиюще личным, недопустимым, во всяком случае, ему в отношении меня. С какой радости-то? Пусть Верочку драгоценную холодными пальцами трогает, а меня оставит в покое.

– Что же ты не позвонила, Фея, – вкрадчивым голосом проговорил Антон по батюшке Семёнович. – Ведь говорил, что в любой момент, любая просьба…

– Да… я…

– Я для тебя горы сверну, Дорофея, – вдруг прохрипел Антон с рожей Роди. – Всё для тебя сделаю, против семьи пойду, Веру брошу, детей, на тебе женюсь, Мишу усыновлю, деньгами осыплю…

Со всем этим бредом он надвигался на меня, прижимал к спинке кровати, не давая вывернуться, вжимал в себя, горячо и пошло дышал мне в лицо, пока не навалился всем телом, подгребая под себя, словно я не человек, а кукла резиновая, и впился в губы слюнявым ртом.

Я молотила по широкой спине со всей силы, выворачивалась, выгибалась, дрыгала ногами, пытаясь выбраться.

Антон водил губами по моим, плотно сжатым, пуская слюни на подбородок, пытался забраться под пижамную кофту, вызывая приступ паники, накатывающий чугунной стеной, который грозил раздавить меня. Но я продолжала отчаянно сопротивляться, как могла, насколько получалось, изо всех возможных и невозможных сил, лишь бы сбросить с себя Антона, оторвать свои губы от его мерзкого рта.

На долю секунды показалось, что силы заканчиваются, заминкой воспользовался урод с рожей Роди и запихал мне в рот язык. Одновременно я почувствовала, что меня вырвет, прямо сейчас, здесь, мелькнула мысль, что лучше подавиться рвотными массами и умереть, чем терпеть происходящее, и то, что Антон… отлетает от меня. Вот он вдавливал меня в кровать, а вот его не стало.

В миллисекунду подорвалась, краем сознания сообразила, что моего обидчика схватил Лёва и заломил ему руки, рванула в уборную.

Кинулась к крану, врубила воду и начала со всей силы отмывать рот. Пыталась полоскать водой, зубным эликсиром, выдавила пол тюбика пасты, проглотила мятную субстанцию, тщательно очистив всё, до чего могла добраться щётка.

Ощущение Антоновских слюней не покидало меня. Они просто плескались во мне от затылка до желудка, поднимались тошнотой, заставляя полоскать, полоскать и полоскать рот, отмывать лицо, руки.

Я слышала, как пришла охрана, короткий разговор Лёвы, крик Антона, что с сегодняшнего дня я уволена и чтобы даже не рассчитывала ни на какие выплаты – зарплата мне платилась по-чёрному из его личного кармана, который отныне для меня закрыт.

Навсегда! Тварь я неблагодарная! Верно Родя говорит – мелочная, тупая приспособленка, фригидная к тому же!

Меня ни капельки не тронуло услышанное, единственное, что волновало – как избавиться от гадкого чувства после его слюнявого рта. В панике, совершенно не соображая, я извернулась так, чтобы жидкое мыло из диспенсера полилось в рот, и нажала на кнопку.

– Фея! – Лёва оттащил меня, набрал жменю воды, поднёс к моему рту. – Выплюнь мыло и прополощи рот, – сказал он. Я упрямо качала головой, отказываясь. – Отправлю на промывание желудка, – заявил он. – Я не шучу, – посмотрел на меня твёрдо, давая понять, что отправит или, того хуже, сделает сам.

Я выплюнула и малодушно разревелась, позабыв, что нельзя показывать слабость посторонним. Нельзя, запрещено, табу! Ревела всё время, пока полоскала рот, пока меня умывали всё тем же жидким мылом, проигнорировав тюбик с пенкой, и уговаривали, как ребёнка.

Постепенно я успокоилась, даже намазала лицо кремом, понимая, что вряд ли после такой истерики смогу быть похожей на человека, не то что на красивую девушку, коей привыкла себя видеть в зеркало.

– Не останусь здесь, – заявила я, и это не было капризом.

Лучше умереть дома от вируса, чем здесь от отвращения и воспоминаний. Этого я вслух не произнесла, но как ни странно, Лёва меня понял и молча кивнул.

– Домой? – деловито спросил он, аккуратно складывая мои вещи в сумку. – Уверена, что это безопасно?

И тут меня озарило. Если Ника ехала с Мироном в ресторан, она физически не могла успеть заехать ко мне, забрать нужные вещи, отдать их Антону. Выходит, она дала ключи ему…

– Мы едем ко мне, – отреагировал Лёва. – И я, конечно, посмотрю это, – он показал взглядом на распахнутую папку с медицинской документацией Миши.

Глава 17. Один

Леонид курсировал от кухни до кабинета и обратно, как заведённый, не находил себе места. В груди клокотало от эмоций, кулаки сжимались от нереализованного желания размозжить голову ублюдку, которого буквально стащил с Феи.

Двадцать первый век на дворе, а мужланы всё ещё считают, что насилие – приемлемо. Посягательство на телесную неприкосновенность – нормально.

И ведь по закону никак урода не накажешь, нет судебной практики, хотя статью подобрать можно. По факту же, максимум, который грозил дебилу – административка за сквернословие в общественном месте. Всё остальное – пустое место для Фемиды. Если только проявить недюжинное упрямство, только пострадавшей и так есть куда приложить силы и на что потратить время. Связываться с этим она точно не станет.

Голова лопалась от мыслей. Фея сказала, что они были записаны к нему на приём в Франкфурте-на-Майне. Он поднял архив, действительно были. Миша Мамонов был одним из трёх детей из неугодного государства, которым клиника отказала в приёме.

Естественно, на администрацию безбожно давили, выворачивали руки, никто по своей воле не станет лишаться практики и, главное, денег. Конечно, всё пытались обставить как можно более приемлемо, снять ответственность с себя и него, вот только Леонид усилий не оценил.

Те три ребёнка стали последней каплей на чаше весов, когда он отказался продлевать контракт, решив уехать на родину, в худшие условия, в том числе финансовые.

В голове никак не укладывалось то, с какой лёгкостью нарушался основополагающий принцип медицины – принцип гуманизма. Леонид не мог представить своего отца или деда отбирающими пациентов по национальному, религиозному, расовому принципу. Врач не может, не имеет права делить людей на своих и чужих. В случае, когда речь идёт о детских судьбах, делящий автоматически перестаёт быть не только врачом, но и человеком.

По здравому размышлению, он совершил глупость, теперь для него закрыты новые научные изыскания, последние открытия, в некоторой степени он стал персоной нон грата, как и тысячи других специалистов, но терпеть подобное