Я приручила безумного Генерала - Аматариэль Джулианна Кортес

В моей руке из воздуха соткался клинок из чистой, черной тьмы.

Егерь вылез на уступ. —

Ну всё, иди сюд…

Я не стала ждать и сделала выпад. Неумело, как учили в детстве на уроках танцев с веерами, но быстро.

Теневой клинок прошел сквозь его кожаный доспех, не встретив сопротивления. Он даже не оставил раны, просто заморозил сердце.

Егерь застыл, его глаза закатились. Он рухнул назад, в пропасть, сбивая второго лезущего.

Третий егерь замер, глядя на меня. Я стояла на краю обрыва, в лохмотьях, с волосами, развевающимися на ветру. В моей руке пульсировал черный меч, а глаза, как я чувствовала, начали светиться слабым фиолетовым светом.

— Ведьма… — прошептал он и начал спускаться обратно, теряя волю к борьбе.

Внизу бой затих. Уджин стоял среди горы трупов. Собаки кончились. Егеря, видя, что их твари мертвы, а их товарищи падают со скалы, дрогнули.

— Отходим! — скомандовал командир. — Доложить магам! Это не человек!

Оставшиеся всадники развернули коней и галопом помчались прочь.

Уджин не преследовал их, он упал на одно колено, опираясь на меч.

Теневой клинок в моей руке растаял дымом. Сила ушла, оставив опустошение.

Я начала спускаться. Я сдирала руки о камни, скатывалась по осыпи, но мне было все равно.

Я подбежала к нему. Он был ранен. Три стрелы в спине, одна в ноге. Весь искусанный.

— Уджин… — я упала рядом с ним.

Он поднял голову. Кровь заливала его лицо, но он улыбался.

— Вы… убили его? — прохрипел он.

— Я… да. Твоей силой.

— Моя Хозяйка… — он потянулся окровавленной рукой к моему лицу. — Теперь вы тоже хищник.

— Нужно вытащить стрелы, — я плакала, пытаясь остановить кровь.

— Не здесь, они вернутся с подкреплением. Через час здесь будет армия.

Он попытался встать и застонал.

— Нога… не идет.

Стрела в бедре задела кость или нерв. Он не мог наступать на нее.

Мы были посреди леса. С раненым, который не может идти и с погоней на хвосте.

— Я понесу тебя, — сказала я.

Он слабо усмехнулся.

— Вы надорветесь. Оставьте меня и спрячьтесь. Я заберу с собой еще десяток, когда они придут.

— Заткнись, — я подставила плечо под его здоровую руку. — Вставай. Ты тащил меня, когда я была слабой. Теперь моя очередь.

Он весил больше меня в два раза. Каждый шаг был пыткой. Я тащила его волоком, он отталкивался здоровой ногой. Мы продвигались со скоростью черепахи.

— Там… пещера… — прошептал Уджин, теряя сознание. — Я чую… запах медведя. Старая берлога.

Мы нашли её. Узкая расщелина в скале, заросшая ежевикой. Мы ввалились внутрь. Там было сухо и пахло зверем, но зверя не было.

Я уложила его на сухие листья, снаружи начинало темнеть.

— Стрелы, — напомнил он, приходя в себя от боли. — Наконечники… с крючьями. Надо резать.

У меня был только его нож и никакой анестезии. Никакого вина. Никакого огня.

— Уджин, я… я сделаю тебе больно.

— Боль — это жизнь, — процитировал он свою старую мантру. — Режьте, Хозяйка. Не жалейте. Если оставите железо — пойдет гной.

Я взяла нож. Мои руки дрожали. За окном пещеры выл ветер. Или это были души убитых нами людей?

— Расскажи мне что-нибудь, — попросила я, приставляя нож к ране на его спине. — Чтобы не кричать.

— О чем?

— О том, что ты любишь. Кроме убийств.

Он задумался. Я сделала надрез. Его тело дернулось, мышцы стали твердыми, как камень, но он продолжил говорить ровным голосом:

— Я люблю… когда вы читаете. Ваш голос… как вода в ручье. Я люблю… запах ваших волос. Вишня. Даже сейчас, когда там грязь… всё равно вишня.

Я вытащила первую стрелу, кровь хлынула на мои руки.

— Еще? — спросила я, плача.

— Я люблю… смотреть, как вы спите. Вы хмуритесь во сне. Словно командуете снами. Это смешно.

Вторая стрела, он зашипел сквозь зубы.

— А еще… я люблю этот мир. Потому что в нем есть вы. Раньше мир был просто клеткой. Теперь это… сад. Где живет мой цветок.

Третья стрела, самая глубокая. Он вскрикнул и отключился.

Я закончила работу в темноте, на ощупь. Перевязала раны лоскутами своей рубашки, оставшись полуголой в холодной пещере.

Я легла рядом с ним, обнимая его большое, горячее, израненное тело. Я грела его собой.

В ту ночь я не спала. Я слушала лес и сжимала в руке окровавленный нож. Я перестала быть леди. Перестала быть человеком. Я стала волчицей, охраняющей своего раненого вожака.

И если кто-то сунется в эту пещеру… я перегрызу ему глотку зубами. 

Глава 22

Утро не принесло облегчения. Оно пришло в нашу пещеру серым, могильным светом, просачивающимся сквозь заросли ежевики.

Я открыла глаза, чувствуя, как веки слиплись от засохших слез. Первое, что я ощутила, — это холод. Дикий, пронизывающий холод, от которого сводило челюсти. Второе — жар.

Уджин, лежащий рядом со мной, горел.

Он не просто был горячим. От его тела исходило тепло, как от раскаленной печи. Я приподнялась на локте, морщась от боли в затекших мышцах, и посмотрела на него.

Зрелище было ужасающим. Его лицо, обычно бледное, сейчас было пунцовым. Пот градом катился по лбу, склеивая волосы в мокрые пряди. Он дышал тяжело, с хрипом и бульканьем, словно в его груди кипела вода.

Но самое страшное было на спине. Я откинула край своей куртки, которой укрывала его. Раны от стрел, они не затянулись. Демоническая регенерация, которая спасла его от огня мага, сейчас почему-то отказала. Края ран вздулись и почернели. От них расходилась сеть темных, фиолетовых вен, ползущих под кожей, как паутина.

Яд. Императорские егеря не используют простые стрелы. Наконечники были смазаны «Слезой Гадюки» или чем-то похуже. Ядом, который блокирует магию и убивает тело.

— Уджин… — я коснулась его щеки.

Он не отреагировал. Его глаза бегали под закрытыми веками, он был глубоко в плену кошмаров.

— Нет… не надо… — зашептал он вдруг, сжимая кулаки. — Я буду драться… только не клетка… не сажайте в темноту…

Его голос сорвался на жалобный скулеж. Этот звук разбил мне сердце. Великий воин, который вчера держал на плечах городские ворота, сейчас снова стал маленьким мальчиком, которого запирают в темноте.

Мне нужно было действовать. Если я буду просто сидеть и греть его, он умрет к полудню. Яд дойдет до сердца, и тогда даже тьма не спасет его.

Я выползла из пещеры. Лес встретил меня тишиной. Ветер стих, деревья стояли неподвижно.

Я