Жестокий мажор, ненавижу! - Ольга Вереск

Руки у неё больше не дрожат. Лежат на одеяле неподвижно.

— Выйди.

Я усмехаюсь.

— Из собственного дома?

— Из комнаты. Мне нужно одеться.

Это так просто, что я теряюсь. Она не просит остаться, не цепляется, не пытается вернуть вчерашнее. Требует освободить ей место.

Представляю, как она одевается за этой дверью. Как проводит ладонью по местам, где была моя. Стояк не спадает даже сейчас. Тошнит от него.

— Не устраивай сцену.

— Я прошу тебя выйти.

Слышу свой голос прежде, чем успеваю решить, говорить ли:

— А ночью тебя моё присутствие устраивало.

Её лицо белеет.

Теперь можно остановиться. Я уже получил, чего добивался. Дистанцию, страх, ту самую тишину, в которой все ждут моего следующего слова.

Но она произносит:

— Ты обещал не делать из этого оружие.

И я, как трус, бью именно туда.

— Не изображай святую. Сама осталась. А теперь ведёшь себя так, будто я тебе что-то должен.

— Я не про деньги.

— А про что? Про любовь? Смешно, Семенова.

По щеке у нее катится слеза. Грудь отпускает, я даже выдыхаю. Вот. Теперь не одному хреново. Вика стирает слезу костяшкой, и меня снова мутит.

Смотрю на мокрую дорожку и вспоминаю, как вылизывал эту щеку ночью. Хочу стереть языком. Говорю следующее.

— Обычная шлюха, — говорю.

Тихо. Отчётливо.

Слово оставляет во рту мерзкий привкус. Я ведь успел задержать вдох. Успел увидеть ее губы, еще припухшие после моих поцелуев. И сказал.

Вика поднимает глаза.

Она смотрит мимо моего лица. Веки даже не дрожат. Живот проваливается: лучше бы дала пощечину.

— Выйди, Данила.

Отступаю к двери. Хочется хлопнуть ею, но она встаёт сразу, как только я оказываюсь в коридоре, и закрывает сама.

Поворачивается ключ.

Остаюсь перед дверью в своей футболке, босиком, с телефоном в руке.

За стеной слышно, как она открывает сумку.

Я жду плача. Шага ко мне. Моего имени.

Вместо этого звякает молния.

На двери остаётся светлая царапина возле замка. Никогда раньше её не замечал. Теперь смотрю так пристально, будто от этой полоски зависит, что будет дальше.

Из комнаты доносится голос Вики.

— Лен, можешь говорить?

Потом пауза. Длинная. Слышу только, как она пытается вдохнуть.

— Да. Я дура.

Зажмуриваюсь.

Лены не слышно. Наверное, говорит ей, что я скотина. Правильно говорит. Вика шепчет что-то ещё, отходит от двери, и слова становятся неразборчивыми.

Я поднимаю руку, собираюсь постучать.

Могу сказать, что соврал. Что не думал так. Но она спросит, зачем сказал, и мне придётся ответить без привычной усмешки. Признать, что хотел сделать ей больно ровно в ту минуту, когда она доверяла мне больше всего.

Когда пускала к себе в постель. Когда держала за мизинец. Когда кончала тихо, чтобы мама в больнице не стала причиной остановиться.

Опускаю руку.

Кофемашина льёт прямо в поддон. Чашку, блядь, забыл. Останавливаю, лезу в шкаф, потом чуть не роняю кружку на пол. Ловлю за ручку, вытираю край пальцем.

Тишина.

Горелым несёт, ворот футболки к лицу тяну, а там её запах. Ночью утыкалась в меня, спала ведь.

Член снова поднимается от ворота. Дрочить на это после «шлюха» — дно. Стою над раковиной и дышу её шампунем, как больной.

Телефон снова вибрирует. Макс: «Ты живой?»

Лезу в чат, там вчерашнее признание про видео. Смайлов под ним наставили, кто-то написал «ну наконец-то». До сих пор отвечают.

Сейчас они будут обсуждать, как Семенова поставила Зверева на место.

Печатаю раньше, чем успеваю придумать оправдание:

«Репетитор больше у меня не живёт. Спектакль с обиженной девочкой окончен».

Слово «спектакль» стираю, потом набираю. Пускай читают.

Отправляю.

Почти сразу Макс ставит смеющееся лицо.

Макс ржёт. Добился своего. Ну молодец, блядь. Только палец дрожит, не остановлю.

За спиной скрипит ступенька.

Вика стоит на лестнице с сумкой и телефоном. Волосы собраны неровно, у виска выбилась прядь. На щеке мокрый след, который она, видимо, не заметила.

— Уже рассказал?

Я блокирую экран.

— Ничего я не рассказывал.

— Мне хватает того, что ты написал.

Проходит мимо. Я отодвигаюсь, хотя она не просит.

Она нагибается к кроссовкам, и я узнаю ракурс. На той записи, которую скинул Максу, тоже была согнутая спина, волосы у лица. Сейчас могу отвернуться, а всё равно смотрю. На зад. На шею. На то, как свитер обтягивает грудь, когда она наклоняется. Вика поправляет сумку, закрываясь от меня.

Хочу остановить рукой за талию. Хочу сказать «останься, я выебу тебя на этой лестнице и потом извинюсь нормально». Стою.

— Вика.

Она выпрямляется.

— Что ещё?

Я хотел спросить про маму. Предложить отвезти. Как будто можно вставить нормальную фразу между всем сказанным и её уходом.

— Занятия отменяются, — произношу вместо этого.

Она смотрит на меня несколько секунд.

— Я обсужу работу с Еленой Петровной.

— Я сказал... — повышаю голос, делая шаг за ней.

— Я услышала. — Она останавливает меня взглядом, и я не договариваю.

Достаёт папку. Вижу край расписки с моей подписью. Проверяет, на месте ли документ, убирает обратно. Не показывает мне. Больше ничего не доказывает.

У неё звонит телефон.

— Лен, я выхожу. Да. К себе, потом в больницу.

Стою рядом и слушаю, как она договаривается с другим человеком о своей жизни. Без меня. Так и должно быть после того, что я сказал. Но злость опять толкает под язык что-то ядовитое.

Прикусываю щёку.

Вика заканчивает разговор.

— К куратору я сегодня не успею. Я написала, что буду у мамы. Ты обещал прийти сам.

Смотрю на неё.

— После всего ты ещё хочешь, чтобы я...

— После чего, Данила?

Молчу.

Она ждёт. Я отвожу взгляд первым.

Смотрю на рот. На то место на шее, где ночью был мой зубы. Смотрю и молчу.

— Заявление я не заберу, — говорит она. — И сегодняшнее сообщение тоже сохраню.

Поворачивается к двери.

— Ключ от комнаты на тумбочке наверху.

Я киваю зачем-то. Будто принимаю номер в гостинице. Будто это всё, что осталось сказать девушке, которой ночью боялся помешать спать.

Вика открывает дверь сама.

На пороге задерживается, и я успеваю подумать: сейчас обернётся.

Она поправляет лямку сумки и выходит.

Дверь закрывается негромко.

Я остаюсь в прихожей. За стеклом вижу, как она идёт к воротам. Не оглядывается ни разу. Когда перестаю её видеть, продолжаю смотреть туда же.

Потом возвращаюсь на кухню и удаляю своё сообщение.

Слишком поздно: его уже процитировали.

«Спектакль окончен, актриса свободна?» — написал Алекс.

Выделяю его сообщение, открываю ответ. Хочу ответить. Смотрю на собственные слова над его вопросом и закрываю чат.

Макс звонит.