Жестокий мажор, ненавижу! - Ольга Вереск

— Если позвонят, поедем.

Киваю. Потом беру его за руку.

— Я хочу остаться с тобой. Сейчас.

Он целует медленно, уже не как внизу — глубже, дольше, будто теперь можно не торопиться. Снимает свитер через голову. Потом лифчик. Смотрит на грудь так, будто боится моргнуть. Соски уже твёрдые от воздуха и от него. Накрывает ладонями, мнёт, собирает тяжесть, берёт сосок в рот. Язык горячий. Лёгкие зубы. Я ложусь, потому что стоять больше нельзя, и выгибаюсь ему навстречу, когда он сосёт сильнее.

Целует живот, край белья, смотрит вверх. Я киваю. Голоса опять нет.

Бельё снимает сам, медленно, по бёдрам. Целует внутреннюю сторону бедра, там, где кожа тоньше, потом выше, туда, где я ещё мокрая после его пальцев. Стыдно. Ноги хочется свести. Он держит колено и не даёт. Язык ложится на клитор сразу тепло и плоско. Не играет вокруг долго — учит давление. Кружит. Коротко втягивает. Отпускает. Снова. Меня поднимает с простыни. Пальцы входят — один, потом два — уже легче, чем внизу, потому что тело его помнит. Он лижет и двигает пальцами вместе, и оргазм собирается иначе: не резко, а густо, от матки вверх. Я кончаю с его ртом между ног, сжимаюсь на пальцах, кусаю запястье, чтобы не застонать на весь дом. Дрожь идёт долго. Он не отрывается сразу. Я отталкиваю его за волосы, когда становится слишком чувствительно — почти больно, сладко до слёз.

Он снимает футболку, джинсы. Я вижу его целиком и на секунду пугаюсь. Тяжёлый, горячий, у головки влажный, больше, чем казалось через ткань. Беру в руку. Кожа натянута, пульс бьёт в ладонь. Он шипит и кладёт руку поверх моей, показывает ритм, потом убирает — иначе кончит раньше.

Тянется к джинсам на полу. Достаёт фольгу. Смотрит на меня.

— Надену.

Киваю. Смотрю, как он раскатывает презерватив вниз — до основания, пальцем по кругу, проверяет. Резина матовая. Член под ней всё равно выглядит слишком большим. Стыдно, что смотрю так долго. Ещё стыднее, что от этого снова тянет внизу.

— Скажи, если больно.

Киваю.

Ложится между бёдер. Головка упирается туда, где я уже открыта и всё равно узкая. Входит медленно. Жжёт по кругу. Растягивает сильнее пальцев, сильнее языка, сильнее всего, к чему я успела привыкнуть за вечер. Я кусаю его плечо, не подушку — чтобы не кричать. Слёзы на ресницах от напряжения, не от обиды. Полно. Слишком. Он замирает на середине.

— Живая?

— Дальше. Только… медленно.

Входит до конца одним долгим движением. Бёдра встречаются. Я чувствую его целиком, до упора, и на секунду не могу вдохнуть. Больно и тесно сразу. Потом боль тупеет, остаётся давление — глубокое, чужое, моё. Он гладит бедро, целует висок, шепчет имя. Не двигается, пока я сама не киваю и не сдвигаю бёдра.

Движет мелко. Потом глубже. Каждый толчок отдаётся внутри тянущей волной. Я цепляюсь за его спину, ногти на лопатках. Он шепчет только моё имя и больше ничего — ни «моя», ни гадости. Ладонь между нами находит клитор. Кружит мокро, в том же ритме, в каком входит. Жар собирается снова, уже иначе, изнутри, там, где он двигается. Оргазм накрывает тихо и глубоко: я сжимаюсь на нём так сильно, что он стонет мне в шею, и волна идёт от паха к животу, к груди, к пальцам ног. Перед глазами мокро. Я слышу собственный сдавленный звук и его имя, которое не успела проглотить.

Он срывается следом — вжимается до упора, дрожит, пульсирует внутри, стонет мне в шею хрипло, коротко. Я чувствую, как он кончает: горячо, толчками, и от этого сжимаюсь ещё раз, уже слабо, почти плача.

Мы лежим. Он ещё внутри. Пульсирует. Через презерватив тепло всё равно доходит. Я чувствую каждое движение и не отодвигаюсь, пока не становится слишком чувствительно — тогда уже больно-сладко, и я чуть сдвигаюсь.

Он выходит осторожно. Пустота после него резкая. Снимает презерватив, завязывает, не показывая мне. Между ног ноет, тянет, мокро.

На простыне кровь. Не лужа — тёмные мазки там, где были бёдра, и след ближе к середине, смешанный с тем, что осталось от меня. Смотрю дольше, чем нужно. Это я. Это было.

Данила тоже видит. Не шутит и не говорит, что ничего страшного. Берёт футболку с пола, прижимает к простыне рядом, не ко мне. Потом целует плечо.

— Нормально. Так бывает.

Киваю. Горло перштт...

Не говорит «моя». Только дышит в волосы.

Тело сытое и пустое сразу. Грудь ещё помнит его рот. Внутри помнит, как он входил. Я не придвигаюсь к груди. Если придвинусь — завтра будет больнее признавать, что хотела. Кладу ладонь рядом с его рукой. Он не хватает. Просто лежит так же. За окном темнеет. Телефон на тумбочке молчит. Я слушаю его дыхание и своё и не обещаю себе ничего дальше этой комнаты.

Глава 10

Вика лежит рядом и слушает тишину. Я знаю, что она не спит: стоит машине проехать за окном, как её пальцы замирают на краю одеяла.

Телефон возле лампы повёрнут экраном вверх.

— Новости будут утром, — говорит она, заметив мой взгляд.

Киваю. Притягивать её к себе хочется почти до злости, но я помню, как она просила не торопить. Поэтому просто кладу руку рядом.

Член уже твёрдый от того, что она дышит у плеча. Футболка её тонкая, бедро касается моего через простыню. Хочу задрать край, провести ладонью по животу, проверить, мокрая ли после вчерашних поцелуев. Не делаю. Пальцы чешутся.

Через несколько секунд она сама касается моих пальцев.

Вика держится за мой мизинец, словно удобнее так спать. Подвигается, и я боюсь пошевелиться, хотя сам же хотел, чтобы осталась. Грудью упирается мне в бок. Сосок через ткань. Стояк упирается в бельё так, что больно. Ну что, Зверев, дождался? Дышать-то можно, она рядом уже лежит. Касаюсь губами её волос, совсем осторожно.

Пахнет её шампунем и соном. Хочу лизнуть шею. Хочу раздвинуть ей колени и войти медленно, как она просила — не сразу. Лежу и считаю вдохи, чтобы не сорваться.

Смотрю в потолок.

— Ты не спишь? — спрашивает Вика.

— Нет, — отвечаю, повернувшись к ней.

— Я тоже, — Вика едва улыбается; я чувствую, как расслабляются плечи.

Поправляет подушку. В гостевой кровать уже моей; мог бы позвать к себе, но Вика сама решила остаться здесь.

У стены стоит её собранная сумка.

— Что с нами будет? — спрашивает тихо.

Готов пообещать, что всё наладится. Прижму покрепче, успокоится, потом разберёмся.