Жестокий мажор, ненавижу! - Ольга Вереск

— Не заканчивай.

Он сжимает челюсть.

Сейчас скажет, что я отвечала. Что хотела, только ломалась. До боли сжимаю губы. Не смей, Зверев. Хоть раз заткнись раньше, чем я тебя ударю.

Опускаю сумку на пол. Пальцы болят, на ладонях красные полосы.

— Я ещё не ушла не потому, что разрешила тебе всё.

— Я понял, — отвечает он, глядя на мою ладонь.

— Правда? — голос срывается, и я злюсь ещё сильнее.

Он делает ещё шаг назад.

Данила отступает, и у меня тянет под рёбрами. Смотрю на его рот, где ещё секунду назад были мои губы. Ненавижу. Хочу обратно. От этой мысли живот скручивается так, что сгибаюсь.

Отворачиваюсь.

— Чёрт.

— Вика.

— Помолчи.

Он замолкает. Без усмешки, без приказа посмотреть на него. Я смотрю сама. Сбившиеся волосы, напряжённые плечи. Знакомое лицо, в котором я неделю ищу мальчишку из прошлого и нахожу человека, умеющего сделать мне больно.

— Я тебя ненавижу, — говорю.

— Знаю.

— Нет. Ты думаешь, это часть игры.

Данила переводит взгляд на сумку.

— Уходишь? — он кивает на сумку, но смотрит мне в лицо.

— Собиралась, — выговариваю, не узнавая себя.

— А сейчас? — спрашивает тише; у меня подкашиваются колени.

Не отвечаю. Потому что ответ пугает сильнее его вопроса. Потому что сейчас между ног мокро только от поцелуя, и это стыдно сильнее любых его записей.

Телефон звонит, и мы оба вздрагиваем.

Лена.

Поднимаю трубку сразу, ухожу к окну. Она спрашивает про маму, про дорогу, про то, добралась ли я домой. Говорю, что ещё собираю вещи.

— Он не выпускает?

— Нет. Я могу выйти.

Произношу это, глядя на открытую дверь. Зверев слышит каждое слово.

— Вика, я могу приехать.

— Я напишу тебе через час.

— Не пропадай, — просит Лена с такой тревогой, что мне становится стыдно.

— Напишу, — обещаю, прижав телефон к щеке.

Лена успевает сказать ещё одно:

— В общий пока не заходи. Там спорят.

— О чём?

— Кто виноват. Некоторые пишут, что ты сама всё спровоцировала.

Смотрю на отражение в стекле. На мне обычные джинсы, свитер, куртка. Можно переодеться во что угодно, а они всё равно найдут причину.

— И Марина?

— Своё сообщение удалила. Но я сохранила.

— Она хоть извинилась? — спрашиваю, заранее сжав зубы.

— Нет, — Лена выдыхает в трубку, сдерживая злость.

Представляю завтрашний коридор. Попросят конспект, а я буду вспоминать, кто смеялся под маминым снимком.

— Ладно, — говорю. — Потом.

Не хочу отдавать им даже этот разговор.

После звонка ещё держу телефон у лица. Лена не сказала ничего плохого. Не спросила, сколько можно. Но мне почему-то хочется оправдываться даже перед ней.

— Она считает меня последним ублюдком, — замечает Данила.

— А ты дал ей другой материал?

— Я не про это, — Данила хмурится.

— А что ей думать после твоих записей? — спрашиваю, пока не отвернулся.

Он поднимает мою сумку и ставит на тумбу у выхода.

— Вот. Чтобы не искать.

В голосе злость. И всё же сумка теперь ближе к двери, а не за его спиной. Слежу за его руками, не отрываясь. Помню эти пальцы на затылке секунду назад. Кожа на шее ещё помнит.

— Ты зачем меня поцеловал?

— Потому что крышу сносит, — выдыхает Данила, запустив пальцы в волосы.

— Прекрасное объяснение.

— Другого нет.

— Есть. Ты увидел, что я действительно уйду.

Данила отворачивается, трёт затылок. Ухо краснеет. Попала.

— Не хочу, чтобы ты уходила, — говорит наконец.

— Поэтому надо сделать так, чтобы я потом вообще боялась сюда заходить?

— Я не собирался тебя пугать.

— Вчера собирался. Утром получилось. Ты сам видишь, как это звучит?

Он молчит. Скребёт ногтем край тумбы, смотрит в пол. Ну давай, придумай что-нибудь.

Сажусь на край дивана. До двери по-прежнему несколько шагов. Зачем я их считаю? Могу же встать и уйти.

Могу.

Данила остаётся стоять.

— Я в тебя влюбился, блядь.

Я не сразу поворачиваюсь.

Жду смешка. Продолжения. Телефона, который сейчас покажется из-за спины.

Потом поднимаю глаза.

— Не надо.

— Я серьёзно.

— Сегодня у моей мамы была операция. Я не выдержу ещё одного твоего развлечения.

Он садится напротив. Между нами столик с журналом Елены Петровны. Упираюсь взглядом в заголовок, стараясь дышать ровно. В груди всё равно колотит так, будто он сказал это не сейчас, а два года назад, когда ещё можно было поверить сразу.

— Это не развлечение.

— А что? Новая причина, по которой я должна остаться?

— Не должна.

Смотрю на него так долго, что он первым отводит глаза.

— Мне страшно тебя потерять, — произносит он.

Под ложечкой щекочет. Бабочки, чтоб их. Здесь, после всего? Вжимаю ладони между коленями. Он наклонил голову, и я до ломоты в пальцах хочу коснуться затылка. Помню его таким: злым, побитым, молча ждущим рядом.

Я остаюсь сидеть.

— Ты сделал всё, чтобы потерять.

— Знаю.

— Хватит говорить «знаю». Ты сегодня столько всего знаешь, что мне от этого уже тошно.

Он вскидывает голову.

— А что ты хочешь услышать?

— Правду.

— Я её сказал!

Вздрагиваю. Зверев замечает, сжимает руки так, что белеют костяшки.

— Я её сказал, — повторяет тише.

Щёлкает холодильник. Вспоминаю про немытую сковородку. Уже не надо. Прижимаю ладони к коленям, чтобы не встать.

— Ты мог позвонить мне, — говорю. — Когда мы снова встретились. Просто поговорить. Вместо того чтобы отправлять мои фотографии всем подряд.

— Ты бы выслушала?

Смеюсь. Один раз, коротко.

— После того, как выслушивала тебя всю эту неделю? Серьёзно?

Данила смотрит на свои руки.

— Тогда, два года назад...

Я перестаю дышать.

— Что тогда?

— Ты не всё понимаешь.

— Так объясни.

Молчание.

Я наклоняюсь вперёд.

— Я вызвала скорую. Ты упал, Данила. Я испугалась, что ты умрёшь у меня на полу. Если ты до сих пор злишься за это, скажи прямо.

Он резко поднимает глаза. На мгновение мне кажется, что сейчас наконец услышу то, ради чего столько раз возвращалась к этому разговору.

— Не сейчас, — говорит он.

Откидываюсь назад.

— Тогда не используй это против меня. Нельзя намекнуть, что я виновата, и опять закрыть рот.

Он проводит рукой по волосам.

— Я не умею с тобой нормально.

— Со мной или вообще?

Ответа нет.

— Ты из комнаты выходил — и всё, — тяну рукав на ладонь, чтобы не мять пальцы. — Шёл к ним, тусил. А я домой ехала, телефон боялась достать. Сколько ещё там накидали, чего завтра ждать? Ты об этом думал?

Он поднимает голову, но я не даю перебить:

— Это тебе могло казаться нашей ссорой. Моей жизнью это было целиком. Даже мама спрашивала, почему я молчу за ужином.

Данила откидывается в кресле, словно ему стало тесно.

— Я не думал, что ты...

— Что я уношу это домой? Конечно, уношу.