Жестокий мажор, ненавижу! - Ольга Вереск

Переворачиваю его экраном вниз. Поздно.

— Просто сегодня страшно.

Мама смотрит так, как смотрела в детстве, когда я пыталась спрятать разбитую коленку под длинной юбкой. Она не верила юбке. Но сначала давала мне самой заговорить.

— Ладно, — говорит наконец. — Потом.

Я наклоняюсь и прижимаюсь щекой к её ладони. Она тёплая. Хочется запомнить именно это, удержать в голове вместо всех картинок, которые лезут туда без спроса.

— Только ты не переживай за меня сейчас.

— Не получается, — шепчет мама и улыбается.

Когда за мной приходит медсестра, цепляюсь за мамину ладонь так крепко, что она открывает глаза.

— Викуль.

— Я люблю тебя.

— И я тебя. Иди. Потом увидимся.

Держусь за это «потом» весь коридор.

Данила ждёт у стены. Увидев меня, выпрямляется.

— Что сказали?

— Всё по плану.

Он кивает.

Сажусь напротив закрытой двери. Данила устраивается через стул, ставит между нами воду. На свободное место кладу сумку.

Я не разговариваю.

Первый час всё время проверяю телефон. Второй перестаю различать людей, выходящих из дверей. На третьем Данила приносит чай и завёрнутый в бумагу бутерброд.

— Тебя сейчас саму укладывать придётся.

— Поставь.

Он ставит. Я отламываю хлеб, жую без вкуса. Мама просила поесть. Пока могу сделать хотя бы это.

Телефон снова вибрирует.

В чате Данила написал: «Прекратите распространять. Семенова работает репетитором. Остальное выдумано».

Ниже Алекс отвечает: «Начальник ревнует».

Через минуту Алекс удаляет своё сообщение. Следом появляется ещё одно от другого человека. Потом смеющийся стикер. Оказывается, приказать заткнуться легче, чем заставить поверить в то, что сам неделю разрушал.

— Напиши, что запись прислал ты, — говорю.

Он поднимает глаза.

— Я пытаюсь это прекратить.

— А получается, будто они всё выдумали сами.

Данила держит телефон неподвижно. Я смотрю на дверь. Мне нельзя сейчас ждать ещё и его порядочности.

Новое сообщение появляется через несколько минут.

«Видео отправил я. У меня не было её разрешения. Удалите копии».

Читаю один раз.

— Этого мало, — говорю.

— Знаю.

Хотелось, чтобы сейчас съязвил, можно было бы ответить. Но он молчит. А видео у остальных всё равно осталось.

Читаю пометку Лены: обязательно спросит. Закрываю определение рукой, и ничего в голове не остаётся, ни одного слова. Мы же это проходили, кому-то объясняла сама. Открываю снова. Ну давай хоть начало.

Рядом лежит Данилин телефон. Он загорается, и я успеваю увидеть имя Макса.

Зверев сбрасывает вызов.

— Ответь, — говорю. — Вдруг ему смешно.

— Не начинай.

От этих двух слов внутри становится пусто.

— Я и не начинала.

Прячет телефон, заглядывает в конспект. Я прикрываю рукой подчёркнутые места, неудобно перед ним.

— Тебе завтра сдавать?

— Не тебе.

Закрываю файл совсем. Раньше спорила с ним над задачами, ручку отбирала. Теперь стыдно признаться, что не понимаю. Ему особенно.

Лена пишет: «Никаких новостей?» Отвечаю, что нет. Хоть ей можно ответить, и не надо объяснять, почему молчу.

Через четыре часа выходит врач.

Встаю так резко, что сумка падает. Данила поднимает её, пока я пытаюсь понять первые слова.

Операция закончилась. Прошла успешно. Мама в реанимации, состояние стабильное, ближайшее время за ней будут внимательно наблюдать. Про посещение скажут отдельно.

— Она живая?

Врач смотрит мне в лицо и повторяет спокойно:

— Да. Операция прошла успешно.

Я благодарю его слишком много раз. Провожаю глазами, сажусь, снова встаю. Надо позвонить Лене. Надо записать, что он сказал, пока всё не перепутала.

На экране расплываются буквы.

Данила приседает передо мной.

— Слышала?

Киваю.

— Я слышала.

Дрожь добирается до зубов. Не могу свести колени, они ходят ходуном. Плечи ломит, будто я сама тащила больницу все четыре часа.

Он держит бутылку, пока я откручиваю крышку. Пальцы не слушаются. Воду проливаю на джинсы, смеюсь каким-то сломанным смешком и тут же плачу.

— Не смотри на меня.

Данила поворачивает голову. Просто поворачивает и сидит рядом, пока я вытираю лицо рукавом.

Мама жива.

Вдыхаю. Воздух царапает горло, и я смеюсь сквозь слезы.

Записываю номер для вечернего звонка. Пора уходить, но застываю у выхода: вдруг сейчас понадоблюсь?

— Мы недалеко, — говорит Данила.

— Я знаю.

На улице обидно светло. Человек может четыре часа не понимать, как ему жить дальше, а снаружи всё это время продают кофе и ищут свободное место на парковке.

Возле машины Данила достаёт ключи, но дверь не открывает.

— Ты можешь уехать домой.

Смотрю на него, ожидая продолжения.

— Сегодня, — добавляет он.

— По договору пятница.

— Я помню.

— Тогда что ты сейчас предлагаешь?

Он проводит ладонью по лицу.

— Долга больше нет. Сто пятьдесят тысяч возвращать не нужно.

Сначала я ничего не чувствую. Как будто он заговорил на другом языке.

— За что?

Данила кривится.

— Обязательно за что-то?

— С тобой да.

Он отворачивается к стоянке. Между нами проходят женщина с пакетом и мальчик, который волочит по асфальту игрушечную машину. Я жду, пока они отойдут.

— Это из-за чата?

— Вика.

— Чтобы я забрала жалобу? Сказала, что всё было шуткой? — От вопроса немеют губы.

— Ничего забирать не надо.

— Тогда напишешь это. На обоих экземплярах. Без новых условий.

Он смотрит, раздувая ноздри. Челюсть перекатывается под кожей.

— Напишу, — выдыхает сквозь зубы.

— И ещё, — говорю, пока он не сел за руль. — Деньги не означают, что между нами всё нормально.

Его пальцы сжимаются на дверце.

— Я понял.

— Ты можешь через час сказать, что я неблагодарная. Поэтому говорю сейчас.

— В машину садись, Семенова.

От его тона плечи сами поднимаются. Расправляю их, давлю ремнем сумки на ключицу. Все тот же Данила. Утром смотрел, как я реву. Потом четыре часа сидел рядом. Поди разбери, от чего сейчас сильнее трясет.

Я помню и то и другое.

Открываю дверь сама.

Всю дорогу обратно я жду, что он передумает. Остановится, усмехнётся, спросит, неужели я опять поверила. Данила ведёт молча. Я проверяю новости от больницы и отвечаю Лене: «Операция прошла. Собираюсь домой».

Она присылает: «К себе?»

Пишу: «Да».

Перечитываю ответ.

Дома первым делом достаю расписку. Данила приносит свою, садится за кухонный стол. Я стою, не снимая куртки, и читаю каждое слово, которое появляется под его рукой.

Он подтверждает, что освобождает меня от возврата ста пятидесяти тысяч и от обязательства жить у него неделю. Никаких встречных условий. Дата, подпись. На обоих листах одинаково.

— Оплата занятий отдельно, — напоминаю.

— Знаю, — он отбрасывает ручку.

— Я продолжу готовить тебя к пересдачам, — говорю, удерживая лист за края.

— Всё ещё собираешься приходить? — он вскидывает голову.

— Закончить работу, — уточняю, чувствуя, как краснеют щёки.

Фотографирую оба листа. Свой убираю в папку. Руки всё ещё дрожат, и край бумаги долго не попадает в