Жестокий мажор, ненавижу! - Ольга Вереск

Подходит. Холодные пальцы скользят под край рубашки, расправляя ткань. Втягиваю живот, задерживаю вдох. Ее ресницы почти касаются моей груди.

Пальцы ледяные. Кожа под ними горит. Если сдвинет ладонь на сантиметр в сторону — накроет сосок. Не сдвигает. Я стою и не дышу, чтобы не толкнуться ей навстречу бёдрами.

Подними глаза, Вик. Она застегивает пуговицу, отступает.

— Больше не заедает.

Хочется поймать ее за запястье, вернуть. Прижать к шкафу и доказать, что заедает не рубашка. Сказать что-нибудь такое, чтобы снова посмотрела, как секунду назад. Но она уже идет к лестнице.

— К шести сюда, — бросаю вслед.

Вика останавливается.

— Когда закончу в больнице. Напишу.

— Я сказал к шести.

— А вчера подписал другое.

Она уходит. Входная дверь закрывается, и дом сразу становится слишком тихим.

Тру пуговицу большим пальцем. Под ней до сих пор покалывает кожа. Сам бы застегнул за секунду, идиот.

В штанах тесно. Сижу на краю кровати и не расстёгиваю. Не заслужил. Пуговица ещё тёплая от её пальцев.

В университете по субботам открыты спортивный корпус и библиотека. Мы договаривались встретиться после тренировки. Макс ждет у раздевалки, Алекс сидит на подоконнике, крутит ключи.

— Ну что, семейный завтрак? — спрашивает Макс.

— Отъебись.

— Чего сразу? Мы рады за тебя.

Алекс показывает телефон. В канале уже обсуждают, сколько Семеновой доплачивают за ночные смены. Под записью смеется парень с нашего потока, который вчера просил у нее конспект.

Я узнаю фамилию. Почему-то именно она раздражает сильнее остальных.

Ночные смены. В голове сразу её свитер, холодные пальцы под рубашкой. Хочу выбить телефон Алексу за то, что они это произносят вслух.

— Адрес больше не выкладывайте, — говорю.

— Да поняли. Ещё в четверг объяснил, — Алекс раздражённо убирает телефон.

— И к дому не подъезжайте.

Макс смотрит на меня внимательнее.

— А к твоему можно?

— Сегодня нет.

— Так мы тебе мешаем?

Он улыбается, но в голосе появляется неприятная нота. До сих пор я сам давал ему повод, сам подкидывал фотографии. Теперь хочу забрать часть развлечения, и он это замечает.

— У меня подготовка, — отвечаю.

Алекс смеется. Макс тоже, через секунду. Я не смеюсь.

После тренировки сталкиваемся с куратором у лестницы. Она останавливает меня по фамилии. Макс успевает отойти, но остается в пределах слышимости.

— По поводу публикаций еще поговорим в понедельник, — говорит куратор. — Виктория сейчас занята состоянием матери. Это не значит, что ее заявление исчезло.

— Можете не напоминать, — цежу, замечая, как Макс замедлил шаг.

— Тогда дождусь вас в понедельник, — отвечает куратор, не понижая голоса.

Она уходит. Ремень сумки режет ладонь. Разжимаю пальцы по одному.

Макс подходит ближе.

— Опять защитники. Может, ей уже медаль выдать?

— Завали ебало.

Он поднимает брови. Я вижу, как усмешка медленно сползает.

— Ты определись, Зверев. Сам начал, теперь все виноваты?

Ответить нечего. Поэтому я прохожу мимо и толкаю дверь сильнее, чем нужно.

У выхода из библиотеки замечаю Лену. Она прижимает к боку пачку распечаток, другой рукой пытается застегнуть сумку. Одна страница падает. Наклоняюсь, поднимаю. Вверху фамилия Семеновой.

— Отдай, — говорит Лена.

— Все за нее делаешь?

— Распечатала задания. Ей сейчас некогда.

Я рассматриваю лист. Те же задачи, которые Вика собиралась разбирать со мной. На полях карандашом отмечено, с чего начать.

— Она попросила?

— А тебе для помощи обязательно нужно сначала попросить?

Отдаю лист. Лена прячет его в середину пачки, словно я успел что-то испортить.

— Как она? — спрашиваю.

Лена перестает застегивать сумку.

— Ты серьезно сейчас?

— Я про мать.

— У Вики спроси.

Хочу ответить, что спросил бы, если бы она не разговаривала со мной как с посторонним. Но Лена смотрит слишком прямо. При ней это прозвучит жалобой, и я промолчу лучше, чем доставлю ей такое удовольствие.

— Перестань ее снимать, — говорит она. — Вы уже не шутите. Она на обычной паре ответить не может.

— Раньше могла.

— Вот именно.

Лена уходит, придерживая дверь плечом. Из пачки снова торчит край листа. Я смотрю, пока она не скрывается за стеклянным переходом. Я выбирал, что выложить. Лена собирала ей задания. Заебись, Зверев.

Открываю три старых скриншота от отца. Викино имя, обещанная плата за семейный скандал. Помню строки, но снова увеличиваю их пальцами.

Тогда она тоже говорила, что хотела помочь.

Перечитываю, пока не трещит башка. Еще вчера от этих строк хотелось разнести стену. Сейчас вспоминаются ее холодные пальцы, и злость вязнет где-то в горле.

Пальцы под рубашкой. Ресницы у груди. Злость должна убивать стояк. Не убивает.

Отец присылает вопрос о крупном переводе. Он до сих пор видит движение денег на счете, который открыл мне несколько лет назад.

«Личные расходы», — отвечаю.

«Не делай глупостей».

Убираю телефон в бардачок. Его короткое указание раздражает сильнее, чем должно.

Звонит мать. Спрашивает, как занятия, не приехали ли опять друзья. Я говорю, что дома тихо. Это правда. Про то, кто теперь занимает соседнюю комнату, молчу.

— Вика написала, что операция оплачена, — говорит она. — Ты с ней разговаривал?

— Да.

— Не дергай ее завтра. Пусть побудет с матерью.

Я смотрю на закрытый бардачок.

— Разберемся.

— Данила, я серьезно.

Говорит тем голосом, которым обычно напоминает про пересдачи. Я знаю, что она может позвонить Вике сама, узнать про расписку, потребовать, чтобы я вернул все назад. И все равно отвечаю:

— Я понял.

Не завожу машину. Рассказала ли она матери про условия? Представляю Ольгу Викторовну, плечи сами подаются вперёд. Ей я бы это не повторил.

Это ничего не меняет, говорю себе. Вика сама согласилась.

Повторяю про себя еще раз. Со второго раза убедительнее не становится.

Домой возвращаюсь раньше шести. Вики нет. На кухне убрано, блины накрыты тарелкой. Я поднимаю ее, съедаю один холодным. Потом второй.

На столе в гостиной лежит мой экземпляр расписки. Я оставил его рядом с пультом. Теперь угол листа попал под стакан, бумага вздулась от воды.

Поднимаю стакан, провожу ладонью по влажному пятну. Вика свой экземпляр убрала в папку, сфотографировала, наверняка отправила Лене. Она считает дни. А я вчера даже лист не убрал.

Складываю его и убираю в ящик. Потом достаю обратно. Читаю строку про полное погашение долга.

Через неделю заберёт свитер, зарядку, записи. Скажет, что выполнила условия. А я останусь с кофе, который могу приготовить без неё.

В груди тянет так, что прижимаю кулак к ребрам. Сука. Позвать бы ее. Только в доме пусто.

Почти отправил вопрос, где она. В больнице, придурок, ты же знаешь. А Максу заняться нечем: сфоткал пустой стул возле моего в раздевалке, подписал «Прислуги не хватает?». Сжимаю зубы, перечитываю эту херню.