Жестокий мажор, ненавижу! - Ольга Вереск

— Не знаю.

— У тебя на всё такой ответ? — Данила раздражённо сдвигает чашку.

— На время окончания операции у меня другого нет.

Вылавливаю скорлупу. Она ускользает, белок тянется за пальцами. Телефон вибрирует возле локтя, я бросаю всё и хватаю его мокрой рукой.

Не больница.

Лена: «Не открывай общий. Я сохраняю».

Следом приходит сообщение от незнакомого номера.

«Номер люкс уже освоила? Сколько стоит экскурсия?»

Прикреплено видео.

Я узнаю прихожую раньше, чем себя. Вот открывается дверь, вот Данила входит первым, вот я переступаю порог с сумкой. Останавливаюсь, чтобы снять кроссовки. Смешная, согнутая, держусь за стену. На записи нет ни больницы, ни расписки. Только девчонка, которая приехала к богатому парню с вещами.

Сверху наложено: «Когда частные уроки вышли на новый уровень».

Смотрю на Данилу.

Он перестаёт крутить чашку.

— Ты отправил.

Не вопрос. Незачем спрашивать.

— Максу, — отвечает он, медленно отставляя чашку.

— А Макс всем остальным. — Мне холодно даже возле плиты.

— Покажи, — голос Данилы резко меняется.

Прижимаю телефон к груди.

— Не трогай.

Он тянется к своему. Я слышу короткий выдох, потом смешок из динамика. Мой приезд показывают под музыку. Удобно: можно не слышать, как человек спрашивает, где ему оставить обувь.

— Убери это, — говорю.

— Уже написал.

— Ты вчера тоже мог написать. До того, как отправил.

На сковородке начинает гореть масло. Выключаю конфорку, промахиваюсь, выключаю соседнюю. Данила встаёт и сам поворачивает ручку.

— Сядь.

— Не командуй мной хотя бы сейчас.

Палец скользит по экрану. В общем чате уже двести сообщений. Кто-то выставил опрос: «Зачёт автоматом или почасовая оплата?» Девочка, с которой мы вместе готовили доклад осенью, пишет: «Главное, чтобы потом нам про тяжёлую жизнь не рассказывала».

Под её сообщением смеющиеся лица.

Я помню, как ночью исправляла ей список литературы. Она тогда прислала сердечко. Сейчас тоже прислала. Только другому человеку, за удачную шутку обо мне.

Колени подламываются. Падаю на стул, больно ударившись локтем.

Моя фотография с мамой. Та самая, которую Данила забрал у библиотеки. Теперь поверх нашего моря нарисована банковская карта.

«Семейный бизнес. Дочь работает, мама одобряет».

— Это откуда?

Голос такой тихий, что он наклоняется.

Поворачиваю экран.

С лица Зверева медленно исчезает всё.

— Макс снял тогда на столе, — говорит он.

— Когда ты заставлял меня просить вернуть?

Он молчит.

— Она сегодня на операцию идёт. А они её...

Ладонью закрываю рот, слова не идут. Слёзы текут на пальцы, вытираю. Ну почему мне хочется убрать мамину фотографию? За что её прятать? Она ведь ничего им не сделала, вообще знать их не знает.

Данила протягивает руку к моей щеке.

Я отшатываюсь.

Он замирает, потом кладёт на стол салфетки.

— Я разберусь.

— Ты уже разобрался. Со мной.

Он звонит при мне.

— Удаляй. Видео, картинку, всё. Сейчас.

Ответ слышно даже без громкой связи:

— Ты сам скинул, чего психуешь?

Данила смотрит на меня.

— Сука, удаляй сейчас.

— Да понял. Мать я не делал, это Алекс...

Зверев обрывает звонок.

У меня в голове пищит, как от удара по уху. Алекс, Макс. Какая разница. Тру щеку, не попадаю в слезы. Пальцы холодные, лицо горит.

Лена звонит через минуту.

— Вика, я куратору отправила. Там и время, и имена. Ты где?

— Скоро в больнице, — выговариваю; от Лениного голоса щиплет нос.

— Я приеду.

— Не надо, пожалуйста. Побудь на связи.

— Буду. И слушай меня: с учёбой разберёмся. Я материалы забрала. Завтра объясню, почему тебя нет.

Я киваю, хотя она не видит.

— Спасибо.

Перед тем как отключиться, Лена замолкает, будто решает, говорить ли ещё что-то.

— Что? — спрашиваю я.

— Марина написала, чтобы ты убрала фамилию из нашей презентации.

Смотрю на свои пальцы. На указательном засох яичный белок.

— Я делала половину, — говорю, глядя на раскрывшийся шов сумки.

— Знаю. Поэтому я отправила преподавателю наш файл и историю правок. Ты остаёшься в списке.

— Она сама тебе написала?

— Да.

Ладонь с телефоном липнет к щеке. Марина ведь вчера прислала мне слайд: «Зацени, имба?» Я еще выбирала ей шрифт. Давлю ногтем на белок у кутикулы. Больно. Хорошо, хоть за эту боль понятно, кого винить. Сейчас бы просто швырнуть телефон.

— Не ругайся с ней, — прошу.

— Я и не ругаюсь. Я не отдаю ей твою работу.

Закрываю глаза. Данила слышит разговор. Не отворачиваюсь, пусть слышит.

После звонка сохраняю сообщения в отдельную папку. Не перечитываю. Просто сохраняю, пока меня не вышвырнули из чата или не стёрли то, чего якобы никогда не было.

Данила стоит у окна.

— Записи из ванной нет, — произносит он.

— Ты вчера уже сказал.

— И из твоей комнаты.

— Зато из прихожей хватило.

Он отворачивается.

Я выливаю яйца на остывающую сковородку, снова включаю плиту. Ему ещё нужен завтрак. От этой мысли опять подкатывает тошнота, но плакать больше не хочется.

— Оставь, — говорит Данила. — Я отвезу.

Он выключает конфорку.

— Я могу сама.

— Можешь. Я предлагаю.

Смотрю на часы. С ним быстрее. Ненавижу, что даже сейчас приходится это считать.

— Тогда едем.

Заряжаю телефон в машине. Маме пишу: «Уже рядом». Стираю: ещё далеко. Заставлю волноваться. Отправляю: «Еду, скоро буду». Замираю.

Ответ приходит на светофоре.

«Не забудь поесть».

Отворачиваюсь к стеклу.

У больницы Данила паркуется и глушит двигатель.

— Дальше сама, — говорю, уже отстегнув ремень.

— Я подожду с тобой. — Он прячет ключи и смотрит на меня; я первая отвожу глаза.

На спор нет сил. Выхожу, он забирает с заднего сиденья бутылку воды и идёт следом. Не пытается взять меня под локоть. Хорошо. Сегодня любое прикосновение кажется требованием.

К маме меня пускают ненадолго. Она лежит с убранными волосами, маленькая среди белых подушек, и сразу замечает мои глаза.

— Не спала?

— Волновалась.

Это хотя бы правда.

Достаю расчёску, показываю, как будто привезла важную вещь. Мама улыбается.

— Спасибо, доченька.

Сажусь осторожно, держу её руку. Облизываю сухие губы. Страшно тебе, мам? Не спрашиваю. Если кивнет, ноги больше меня не удержат.

— Ты после операции поспишь, — говорю. — А я тут побуду.

— Не пропускай университет из-за меня.

— Сегодня воскресенье, мам.

— Точно. Я совсем запуталась.

Она гладит большим пальцем мои костяшки.

— Лена тебе помогает?

— Очень.

— Хорошая девочка.

Мамин снимок лежит в сумке. Смотрю, как она поправляет одеяло. Она не знает про мем. И не должна.

Пусть не знает хотя бы сегодня.

— А Зверевы? Всё нормально с занятиями?

— Сейчас есть время на больницу. Я договорилась.

Мама прикрывает глаза, устаёт даже от короткого разговора. Я поправляю край одеяла, хотя он лежит ровно.

— Ты мне кое-что расскажешь потом? — вдруг спрашивает мама.

Сердце проваливается.

— Что? — спрашиваю, едва шевеля губами.

— Почему