Жестокий мажор, ненавижу! - Ольга Вереск

class="p1">Не отвечаю. Обнаруживаю, что всё ещё держу лист, и кладу его перед собой. Пятно не разгладишь. Провожу по бумаге ладонью, пока она не распрямляется.

Сообщение приходит в половине седьмого: «Еду. Перевод закончили поздно».

Я набираю «Мы договаривались» и стираю. Договаривались как раз о том, что она может ездить к матери. Я сам расписался рядом.

Она входит около семи, с пустым пакетом в руках.

— Как мама?

— Операция завтра утром.

Вика снимает пальто. На рукаве белый след от больничной стены или мела. Хочется стряхнуть его, но она проходит мимо.

Устала. Хочется прижать к стене и целовать до тех пор, пока не перестанет быть такой ровной. Хочется и одновременно стыдно хотеть этого сейчас.

— Все будет хорошо, — говорю.

— Ты не знаешь.

— Я могу узнать, кто оперирует.

— Я уже знаю. И с врачом разговаривала.

Она говорит без злости. Просто сообщает, что помощь не нужна. Мне это нравится еще меньше, чем ее возражения.

— Тогда займись делом. В ванной полотенца поменяй.

Вика останавливается возле лестницы.

— Сейчас? — она замирает, ухватившись за перила.

— Пока руки свободны, — бросаю, не выдержав её усталого взгляда.

Она поднимается молча. Я слышу, как открывается шкаф с бельем, и иду следом.

У двери ванной протягивает чистое полотенце.

— Старые куда? — Вика смотрит мимо меня, на шкаф.

— В корзину. И спину мне помоешь, — добавляю, загородив дверь плечом.

Спину. Говорю это и сразу вижу её мокрой. Руки на кафеле. Волосы тяжёлые. Стояк поднимается от одной фразы, гадко и вовремя.

Вика не сразу реагирует. Потом смотрит на меня так, будто проверяет, не ослышалась ли.

— Нет. Мы говорили об уборке и занятиях. — Вика выпрямляется, словно приготовилась к удару.

— Договор внимательно читала? — спрашиваю, чувствуя, как наливается злостью лицо.

Она складывает полотенце на полку. Очень аккуратно. Я вижу, как у нее побелели пальцы.

— Мне перечитать вслух?

— Можешь вернуть деньги.

Слова привычные. Я произношу их и жду той же реакции, что вчера. Но Вика поднимает голову.

— Деньги ушли по счету. Операция завтра. Ты это знаешь.

— Тогда не спорь.

— Я буду делать то, о чем мы договорились. В твою ванну я не полезу.

Она разворачивается к выходу. Я встаю на пути. Не касаюсь, но прохода не оставляю.

Тепло её тела на расстоянии ладони. Если шагнёт, упрётся грудью. Не шагнёт. Стою и чувствую, как тесно в джинсах от этой ванной, в которую она не пойдёт.

— Ты опять решила, что можешь устанавливать правила?

— Отойди.

— Иначе что? Куратору позвонишь? — бросаю, чувствуя, как сводит челюсть.

— Если придется.

Я ржу, и звук бьет от кафеля. Вика вздрагивает, подтягивает рукава на пальцы. Меня отпускает. Боится. Значит, еще могу до нее добраться.

— Расскажешь, как добровольно приехала жить ко мне?

— Расскажу, на каких условиях.

— А я покажу, как ты здесь работаешь.

В телефоне нахожу запись из холла, вчера сохранил с камеры. Вика входит с сумкой, я придерживаю ей дверь. Пересматриваю, хотя знаю, что дальше. Со стороны мы просто зашли в дом; ни её голоса, ни того, на каких условиях приехала. Другие ролики не открываю: помню лестницу, кухню, гостиную.

Показываю экран.

Она смотрит долго. Сначала на изображение, потом на меня.

— Ты это тоже отправил?

— Пока нет.

Я не отправлял именно этот ролик. Остальных достаточно. Но мне нравится слово «пока». С ним она перестает смотреть на выход.

— Где еще камеры? — спрашивает Вика.

— Испугалась?

— В моей комнате есть?

Камер там нет. В ванной тоже. Только холл и вход. Я мог бы ответить сразу. Вместо этого выдерживаю паузу.

— Тебе есть что скрывать?

По её лицу доходит, что я сейчас сказал. Она ведь подумала про дверь. Про ночь в соседней комнате, когда все разойдутся. А я стою перед ней и ещё ухмыляюсь.

Думаю о той же ночи. О том, постучит ли. О том, впустит ли. Стояк от этой паузы — отдельная гадость.

Она достает свой телефон.

— Повтори про камеры. Я запишу. — Она держит телефон перед собой; пальцы дрожат, но взгляд не отводит.

Я убираю мобильный в карман.

— Камеры в холле. Не выдумывай.

— А ролики зачем собираешь?

— На память, — усмехаюсь, пряча телефон.

— Удали.

— Командовать будешь у себя дома.

Вика смотрит на проход за моим плечом. Я отступаю. Она проходит, задев плечом, не оглядывается.

Плечо. Шампунь. Тепло. Хочу развернуть её и прижать к этой стене. Не разворачиваю.

Возле своей двери останавливается.

— Неделя закончится в следующую пятницу. Я уйду. Это тоже написано.

— Посмотрим.

Она поворачивается. Впервые за вечер в лице появляется что-то кроме усталости.

— Нет, Данила. Посмотри сейчас.

На фотографии моя подпись, впопыхах поставленная. Я ведь тогда и не думал, что она сунет расписку мне в лицо, заставит прочитать.

Вика закрывает дверь. Щелкает ключ.

Щёлкаю по записи из холла, выбираю пересылку Максу. Стою у её комнаты, даже отойти не смог, охренеть.

Ее сумка на экране выглядит совсем легкой.

Палец зависает над отправкой.

За стенкой тишина. Представляю, как она садится на край кровати в том свитере. Представляю, как снимает его. Палец так и не нажимает. Убираю телефон. В штанах всё ещё тесно от её плечика в дверном проёме.

Глава 8

Просыпаюсь от звонка, а телефон молчит. Который раз уже? В три смотрела, потом в четыре. Теперь полшестого. Кладу его рядом с подушкой, но спать больше не пробую.

В шесть тридцать встаю.

Воскресенье. Кто-то досыпает, а я вспоминаю время маминой операции и проверяю заряд: восемь процентов. Читаю фотографию расписки снова.

Проверяю. Подпись никуда не исчезла.

Вчера эта подпись ему нисколько не помешала.

На полотенце чёрное — тушь. Даже умыться вчера не смогла. Тру пятно под краном, только развожу грязь. Данила увидит, опять начнёт. Может, вниз отнести? Хотя потом спросит, куда дела полотенце.

Злюсь на себя за эту мысль больше, чем за бессонную ночь.

Стук раздаётся в семь.

— Подъём, принцесса.

Открываю уже одетая. Данила прислоняется к косяку, окидывает взглядом моё лицо.

— Выглядишь пиздец.

— Зато вовремя.

Прохожу мимо него, придерживая лямку сумки. В ней документы, зарядка, вода, мамина расчёска. Понадобится ли расчёска? Вчера мама попросила привезти, значит, привезу.

— Куда собралась? — он отстраняется от косяка, заметив сумку.

— После завтрака в больницу. — Я прохожу боком, лишь бы не задеть его.

— Мне тоже доброе утро, — бросает вслед с обидной усмешкой.

Я не отвечаю.

На кухне пахнет кофе. Значит, кнопку нажимать он всё-таки умеет. Достаю яйца, ставлю сковородку. Руки дрожат, и скорлупа первого яйца проваливается в миску.

За спиной отодвигается стул.

— Ты