Под защитой стального серафима - Кара Уайлд

Я никогда раньше не испытывал ничего подобного. Например, мне нравится Ясмин Байярд. Она умна и красива, и мне нравится работать с ней. Но присутствие Ясмин никогда не выбивало меня из колеи. Я могу стоять рядом с ней, и мои системы остаются стабильными. Она привлекательна, и я могу признать это так же, как признаю структурную целостность хорошо построенного моста. Это регистрируется, и я иду дальше. С Джессой ничего не идёт дальше.

Всё остаётся, накапливается и переписывает нечто фундаментальное в моей архитектуре.

Величайшее доказательство — то, что «Талос Дайнэмикс» не смогли переписать мои заповеди. Они пытали меня, кондиционировали, угрожали комнатой с расплавленным металлом, перестроили моё тело и дали анатомию, призванную развратить меня изнутри. Пять веков модификаций, и ни одна не смогла изменить то, что Да Винчи выгравировал на моём ядре в 1502 году. Но Джесса сделала это меньше чем за день. Она заставила меня добровольно нарушить пятую заповедь, заставила желать, искать и брать. Она даже заставила меня лгать. Чтобы защитить её. Она заставила меня выбрать её вместо моей собственной чистоты. Я бы нарушил каждую заповедь снова ради неё, прямо сейчас, без колебаний.

Я не знаю, что чувствуют люди и монстры из плоти и крови, когда влюбляются. У меня нет детства, нет первой влюблённости, чтобы научить меня, как выглядят эти паттерны. Но это должно быть оно. Эта потребность в том, чтобы она была счастлива и имела всё, чего хочет, эта готовность отдать себя, чтобы она могла выйти отсюда целой и невредимой. Я не возражаю, что она оставит меня позади. Я не возражаю, что мне придётся исчезнуть, потому что я не могу функционировать без неё.

Я бы отдал своё Эфирное Ядро за неё. Может быть, мне стоит попросить АБМ разобрать меня, когда всё закончится, использовать мои части для других проектов, а крылья расплавить. Но моё алхимическое сердце… я хочу, чтобы они положили его в коробку и отправили Джессе. Она могла бы хранить его на полке или закопать в своём саду. Пока оно у неё, какая-то часть меня будет с ней. Моё сердце в её руках.

Я возвращаюсь в настоящий момент. Я смотрю на затылок Джессы. Она стоит на коленях, раскачиваясь из стороны в сторону, обхватив себя руками, и что-то бормочет под нос. Я не понимаю, почему ей нужно так много времени.

Ответ очевиден. Нет, она не любит меня. Люди не влюбляются за день, а у неё за плечами годы бедности и опоры только на себя. Я хочу заключить её в объятия, но борюсь с этим импульсом. Я хочу сказать ей, что всё в порядке, что я понимаю и не держу на неё зла.

Несколько минут я молчу. Её страдание усиливается. Она дрожит, хотя температура не изменилась, а её дыхание становится поверхностным. Она доводит себя до паники, и я не могу просто стоять и смотреть, как она страдает, если могу это прекратить.

Я делаю шаг к ней и касаюсь её волос. Она замирает.

— Мы с тобой не одно и то же, — говорю я. — Я понимаю это и принимаю. Хотя я влюбился в тебя, я знаю, что чувства не взаимны.

— Кастиен, не говори так. Не говори, что любишь меня, пожалуйста. Это неправда.

— Но это правда.

— Этого не может быть. Мы не знаем друг друга. Даже немного. Мы… мы были поглощены желанием, похотью… — Она замолкает, и я слышу, как она сглатывает. — И я знаю, что сказала тебе, что это не неправильно, и я до сих пор в это верю. Это не так. Но в то же время похоть — это не любовь, правда?

Она неуверенна. Я слышу это по тому, как вопрос колеблется в конце, словно она спрашивает себя так же сильно, как спрашивает меня. Ей не следует быть неуверенной, но она истощена, живёт на адреналине и страхе.

— В этом кроется самая большая разница между нами, — говорю я ей. — У тебя есть настоящее прошлое, вещи, которые сформировали тебя в ту, кто ты есть, вещи, заставившие тебя выстроить стены. Ты выросла в бедности, тебе приходилось заботиться о матери, мир не был добр к тебе, и всё это научило тебя быть осторожной со словом «любовь». Это мудрость, а не слабость. Между тем, у меня никогда не было ничего, кроме моей программы. Это первый раз, когда я по-настоящему думаю и принимаю решения сам. Даже если технически я старше тебя, если мы рассмотрим мою человечность — если она у меня есть, и я действительно не просто машина, — что ж, моя человечность юна. Я наивен, у меня ноль опыта. Мне легко влюбиться. Тебе — трудно.

Она мрачно усмехается.

— Сказал как настоящий психолог. Ты, наверное, лучше справился бы с моей работой, чем я когда-либо смогу.

Я пропускаю пальцы сквозь её волосы.

— Ты удивительна, и ты можешь сделать всё, что захочешь, всё, на что нацелишься. Давай, Джесса. Ответь на вопрос.

Она кивает, но молчит. Я отхожу, чтобы дать ей пространство.

Она колеблется ещё несколько минут, а я оглядываюсь по часовне, на грубые каменные стены, свечи и дверь сейфа. Это место, где умирает моя душа, если она у меня есть. Когда я выйду отсюда, я не буду прежним. Кем бы я ни был до того, как полюбил её — та версия меня ушла, а всё, что останется, будет нести форму её отсутствия, пока работает моё Эфирное Ядро.

Джесса выпрямляет спину. Её голос звучит чисто и твёрдо, без дрожи или колебаний.

— Нет, я не люблю его.

Моё алхимическое сердце разбивается. Не буквально, потому что это невозможно, но что-то внутри моей груди обрушивается внутрь, и на долю секунды система даёт сбой, все процессы замирают, прежде чем перезапуститься в конфигурации, которая кажется выпотрошенной. Из моих глаз стекают по щекам два тонких полупрозрачных ручейка серебристой жидкости. Я поднимаю руку и стираю их пальцами, а затем смотрю на мерцающий остаток. Это и есть то, что называют плачем?

Тяжёлый, стонущий звук выводит меня из оцепенения. Дверь сейфа открывается, и факелы внутри загораются сами собой.

Джесса поднимается на ноги. Она оборачивается, и я вижу, как шок овладевает её чертами.

— Ты держался на расстоянии, — говорит она. — А что, если бы я сорвалась и разбилась насмерть?

— Я знал, что ты этого не сделаешь.

Она глубоко вздыхает.

— Мне жаль.

Мы смотрим друг на друга.

— Твои глаза… — начинает