Там, где танцуют дикие сердца - Виктория Холлидей

движением. Я не открываю глаз, даже когда заканчивается оркестровая композиция и начинается Florence and the Machine, задает более быстрый и агрессивный темп. И тогда я полностью теряюсь в музыке.

Антонио даже не пытается скрыть, как его бесит моя привычка танцевать с закрытыми глазами. Ведь почти все наше равновесие держится на зрении. Но в моем случае реальность действует наоборот, она сбивает меня с ног, до потери ориентации, до головокружения. Когда я танцую с закрытыми глазами, меня ведет только одно. Меня держит только одно. Гравитация.

Но сегодня вечером, когда музыка уносит меня прочь, а жар чужого взгляда, взгляда одного очень конкретного консильери, будто обжигает кожу, я не чувствую даже гравитации. Я в воздухе. И впервые в жизни мне не страшно. Руки, ноги — расправлены и свободны. Позвоночник вытягивается, словно избавляясь от привычной сжатости. Бедра двигаются сами по себе. Грудь — тяжелая, живая, вздымается и опадает в такт движениям.

Я провожу ладонями по горлу, добираюсь до тугого узла на макушке, ослабляю резинку, и волосы с шелестом падают вниз, по плечам, по спине.

Я лишилась девственности три года назад, но только сейчас, только в этот момент я по-настоящему чувствую себя женщиной. Женственной. Сексуальной. Просто охуенно горячей с головы до пят.

Я танцую так, будто за мной никто не наблюдает, и хотя я себя не вижу, я точно знаю, что это мой лучший танец. Я чувствую это в самой сердцевине своих костей. Когда песня подходит к концу, я плавно сбавляю темп, собираясь завершить танец финальным эффектным движением, но вдруг где-то рядом раздается вспышка, сухой хлопок, и меня швыряет на пол.

Я открываю глаза и в упор смотрю на зеркальную стену. Я растянулась на полу студии, и смотрю на свое отражение. Я белая как полотно и дрожу. Не двигаясь, я осматриваюсь, проверяя каждый уголок студии, пока не убеждаюсь, что выстрел был произведен не изнутри. Это определенно было снаружи.

Барбершоп.

Бернади.

Я резко поднимаюсь на ноги, и меня захлестывает иррациональное, всепоглощающее чувство. Мне нужно знать, что он жив. Я не знаю почему, и сейчас у меня нет ни сил, ни времени это анализировать, но мне просто необходимо знать, что с Бернади все в порядке. Что он не ранен. Что он дышит.

Я неуверенно подхожу к окну и оказываюсь у него как раз в тот момент, когда еще один выстрел разрывает тишину спящего района. Сквозь сетку я вижу Бернади внутри барбершопа. Он стоит, медленно опуская руку. Солнечный свет скользит по металлу, он прячет что-то за пояс, потом встает и отходит от окна.

Я сглатываю и отступаю на шаг назад.

Я не понимаю, что только что произошло. Этот танец… он был словно сон. Я отпустила все. Абсолютно все зажимы, страхи, сомнения. Я двигалась только под музыку, под силу тяжести, под иллюзию взгляда Бернади. Он даже не мог меня видеть, а я все равно выдала лучшее выступление в своей жизни. Провожу ладонью по шее, чувствуя, как пот стекает под трико по спине.

Он даже не мог меня видеть.

Тогда почему я станцевала, как никогда раньше?

Глава 18

Бенито

Гаспаре проводит лезвием по моей шее плавным движением, в то время как двое из ждущих своей очереди мужчин уносят тело на задний двор. Он макает бритву в металлическую чашу, смывает пену, а затем снова подносит ее к моему горлу.

— Прекрасный день, синьор, — бормочет он, хмурясь.

А я все еще думаю о Контессе. Не могу выбросить из головы ее гибкое тело, скользящее по залу.

— Да, — признаю я.

— Планы на вечер?

Обычная болтовня в барбершопе. Гаспаре знает, что даже если у меня и есть какие-то планы, вряд ли я ими поделюсь. По правде говоря, я собирался навестить Ауги и посвятить его в последние события в Ньюарке. После того как Кристиано вышвырнул оттуда Маркези, кое-кто из их отмороженных до сих пор болтается неподалеку и создает нашим парням проблемы на местах. Но с недавним поджогом моего основного дома и с ситуацией вокруг одной девицы по фамилии Кастеллано, у меня нет ни сил, ни желания разруливать еще и Ньюарк.

Меня до сих пор бесит собственная реакция на то, как танцевала Контесса, и, что важнее, на то, как другие мужчины смотрели на нее в этот момент. Я даже не понял, как оказался с пистолетом в руке, мать его.

Я вообще-то не из тех, кто стреляет в члены — мертвые они или живые. Для пострадавшей, или, в данном случае, с дыркой в башке, это уже перебор, и я всегда думал, что выше этого.

Меня бесит сама мысль о том, что у меня, возможно, проблема. Это значит, что я потерял контроль — над эмоциями, над реакциями собственного тела. А для человека, который одновременно и консильери, и наемный убийца, и правая рука, — это уже, блядь, тревожный сигнал.

Так что в первую очередь мне нужно выкинуть из головы видение Контессы, танцующей, как ебаный ангел, с ритмом, пульсирующим в ее бедрах и отдающимся в мой член. Мне нужно напомнить себе, чего я на самом деле хочу: женщину. Настоящую. А не юную девчонку, невыносимую малолетку, которая даже не пытается скрыть, что ее тошнит от одного только моего присутствия.

Впервые за долгое время я решаю сказать Гаспаре правду.

— Вечером встречаюсь с одной дамой, Гаспаре.

Он одобрительно кивает.

— Ведете ее в какое-нибудь приятное место, синьор?

Я бросаю взгляд на квартиру над танцевальной студией.

— Думаю, да. Маленькое, уютное местечко. Закрытое. С выдающимся индивидуальным обслуживанием.

— Повезло ей, синьор.

Еще бы, повезло. После того как я выложу несколько тысяч долларов за ее время и молчание — ох, еще как повезло. Одной ночи будет достаточно. Наглый, животный трах, чтобы выбить эту малолетнюю стерву из головы.

Я рассматриваю идеально выбритую кожу в зеркале.

— Идеально, Гаспаре. Grazie.

Встаю и достаю из кармана тугой рулон купюр.

— Нет, босс, — Гаспаре выглядит так, будто его ударили. — Это за счет заведения.

Я склоняю голову набок и улыбаюсь, ровно настолько, чтобы улыбка не дошла до глаз.

— И как, скажи мне, это место собирается встать на ноги, если вы начнете раздавать услуги бесплатно?

Он выглядит так, будто его только что отшлепали. Я хлопаю его по щеке уже с настоящей улыбкой.

— Ты хорошо работаешь, друг. Не обесценивай себя.

* * *

Я понятия не имею, осталась ли Контесса в студии, пока перехожу улицу,