Там, где танцуют дикие сердца - Виктория Холлидей

Разговоры постепенно возвращаются к нормальному темпу и громкости, но темы остаются осторожными. Обычно эти стены звенят от подколок и шуток. Не сомневаюсь, они тщательно подбирают слова, потому что я в комнате.

Я пролистываю почту, пока не читаю все до конца, а потом бросаю взгляд в сторону окна. Танцевальная студия была ярко освещена изнутри, но, как всегда, плотная светорассеивающая завеса на окнах надежно скрывала все происходящее от случайных прохожих. С улицы можно было различить лишь смутные тени, скользящие по залу.

Из студии выходит группа девушек. Мое дыхание на мгновение сбивается, когда я начинаю их рассматривать, выискивая знакомую темноволосую соплячку. Сейчас она как раз должна выходить, и это во многом причина, по которой я сижу в этом кресле прямо напротив, но ее не видно.

После ее маленького признания у Кристиано и упрямого отказа понять, что ее жизнь хоть что-то значит, я стал еще более решительно настроен держать Контессу Кастеллано под пристальным наблюдением. Она слишком много раз ускользала из-под контроля. Она заботится о других больше, чем о себе, и это бесит меня до такой степени, что я едва могу говорить.

Я уже собираюсь набрать Николо и приказать ему найти ее, когда к танцевальной студии, всего в нескольких ярдах от входа, подкатывает грузовик.

Похоже, грузовик доставляет продукты в магазин через два здания отсюда, но дело не в этом. Он припаркован под таким углом, что отражает свет прямо в студию, и из-за этого защитная сетка почти полностью просвечивает. Внутри осталась только одна женщина. С ногами до самого черта, с темными волосами, стянутыми в строгий пучок на макушке, и в латексном костюме телесного цвета, который подчеркивает каждую смертоносную линию ее тела.

У меня вдруг пересыхает во рту, и я встаю, чтобы налить себе воды, но замечаю, что все до единого клиенты в лавке уставились в сторону студии, наблюдая то же самое, что и я всего полсекунды назад: Контессу Кастеллано.

И у меня возникает непреодолимое желание перерезать глотку каждому из них.

Даже Гаспаре.

Я подавляю это желание, плескаю воду как попало в хрустальный стакан и осушаю его залпом, а потом с силой ставлю на стол, просто чтобы вывести всех из транса. И это срабатывает, стекло взрывается о плитку, разлетаясь мелкими осколками, похожими на крошечные алмазы.

Взгляды наконец отрываются от окна. Но напряжение в помещении никуда не уходит, наоборот, становится ощутимее, когда парень Гаспаре принимается убирать осколки. Каждый взмах щетки будто только усиливает гнетущую атмосферу.

Я снова опускаюсь на стул и перевожу взгляд на студию, и зрелище, которое мне открывается, перехватывает дыхание. Контесса танцует с такой силой и грацией, что я не в силах отвести глаз. Я не эксперт в танцах, но могу сказать точно — это не балет. И не уличный стиль. Что-то между. Все ее движение, такое медленное, текучее, драматичное, но в то же время мягкое. И под всем этим — ярость, которую невозможно описать словами.

Ее руки всплывают над головой, как крылья ангела, спина изгибается в тугую дугу, одна нога тянется вверх позади. Она кружится, кружится, резко опускается вниз, сворачивается в спираль. Потом опускается на руки и выбрасывает ноги вверх, с легкостью переворачиваясь в стойку, словно она не танцовщица, а олимпийская гимнастка. Это дикое, темное, почти первобытное зрелище, и это самое прекрасное, что я когда-либо видел.

Мне удается оторвать взгляд от окна и перевести его на Гаспаре, он замер на месте. Во всей лавке наступила тишина. Все снова уставились на Контессу. Кровь во мне вскипает, как огненный шар перед взрывом.

— Глаза вниз, — рявкаю я на весь зал, и мой голос ударяется о стены.

Все сразу же опускают взгляд в пол. В моем тоне, вулканический надлом.

Я снова перевожу взгляд на студию и завороженно наблюдаю, как она без усилий крутится и изгибается, управляя своим телом так же, как музыкант управляет звуком.

Но как незваный гость врывается воспоминание о Федерико Фалькони, сжавшемся от страха на лестничной площадке в доме своего отца, и накладывается на все, что я вижу перед собой. Я почти ничего о нем не знал, кроме одного, что он был сыном предателя. Ему, наверное, и семнадцати не было, когда их семья уехала. Всего лишь пацан. И все же именно он забрал у Контессы Кастеллано самый важный дар, который у нее был. Ему даже не пришлось просить дважды.

Мне трудно поверить, что она не была в него влюблена. Иначе как это могло произойти так легко? Одна только эта мысль наполняет меня такой яростью, которую я обычно испытываю лишь к таким, как Саверо, к жалким ублюдкам, недостойным звания человека. Но ведь Федерико Фалькони был невиновен. Он всего лишь лишил Контессу девственности. Так почему же мне так хочется выдрать ему, блядь, глаза и раздавить их между пальцев?

Движение справа отвлекает меня от этих мыслей и возвращает в комнату. Один из мужчин поднялся с места и подошел к окну. Сейчас он стоит, положив тощую руку на стекло, и уставился на Контессу, будто загипнотизированный, будто не в силах оторваться.

— Ты, блядь, ослышался? — Я не узнаю собственного голоса.

Гаспаре кашляет, пытаясь вернуть этого придурка в реальность, но тот будто вообще не здесь. Мой взгляд опускается на его брюки, и все перед глазами заливает красной пеленой. У него такой стояк, что член торчит под прямым углом и почти касается стекла.

Мои пальцы сжимаются вокруг ствола, я даже не заметил, как вытащил пистолет из-за пояса. Не задумываясь ни на секунду, я поднимаю оружие и целюсь ему в голову. И стреляю.

Я смотрю прямо перед собой, в зеркало, теперь заляпанное кровью и обломками черепа. Все это медленно стекает по стеклу. Я опускаю взгляд на тело, распластанное на полу. У него до сих пор стоит, блядь. Я навожу дуло ему в пах и стреляю еще раз.

Член вяло падает, и мой тяжелый выдох удовлетворения наполняет, нынче мертвую тишину в барбершопе. Потом Гаспаре снова кашляет, возвращая мое внимание к себе. Он кивает на пустой стул. Похоже, я только что пристрелил его текущего клиента.

Ну, тоже способ ускорить обслуживание.

Я киваю и поднимаюсь, пока он рассматривает бритвенное лезвие в руке.

— Ne prenderò uno nuovo9. Возьму новое.

Постепенно в комнате снова вспыхивают разговоры, и я уже было подумал, что сейчас станет неловко. По крайней мере, теперь никто больше не пялится в окно.