Там, где танцуют дикие сердца - Виктория Холлидей

— Она ни разу не прелесть. Она — малолетка.

— Милая… — Она выпрямляется и смотрит мне прямо в глаза. — Малолетки — это подростки. А та, что пришла сегодня проверить, все ли с тобой в порядке, была вовсе не девчонкой.

Она встает вплотную, ее губы тянутся к моей шее.

— Она была настоящей женщиной. — Она медленно поднимает ресницы, и их кончики едва касаются моей челюсти. — И твой член это прекрасно понял.

Я зажмуриваюсь. Вот только этого мне сейчас и не хватало.

Я разворачиваю еще одну пачку банкнот.

— Вот тебе чаевые.

У нее глаза лезут на лоб, когда она видит пять сотен, которые я просто так вручаю ей.

— На этом разговор закончен.

Она неторопливо прячет купюры в карман своего тренча от Vivienne Westwood.

— Какой разговор? — спрашивает она с лукавым огоньком в глазах. — Насколько я помню наш час вместе, Бенито, никакого разговора не было.

Я наклоняюсь и медленно целую ее в щеку.

— Вот почему ты лучшая в этом деле, Карина.

На ее лице впервые появляется настоящая улыбка, и становится еще ярче, когда она обхватывает мою челюсть пальцами, заставляя сосредоточиться только на ней.

— Я давно тебя знаю, Бенито. Тебе нравится эта женщина…

Я уже собираюсь открыть рот, чтобы возразить, но она резко прикрывает его ладонью. От кого угодно другого я бы этого не стерпел.

— Так хватит ебать себе мозги и сделай хоть что-нибудь.

Я закатываю глаза. Она не понимает, как устроена мафия, не в курсе всей этой семейной дичи. Но даже эту логику она с легкостью разносит в щепки.

— Мне вообще похуй, кем она там приходится, золовкой сестры троюродной бабки по соседству через двенадцать дверей. Я впервые вижу, чтобы ты чувствовал. Так что не важно, кто она. Важно только одно, что она твоя.

Я не успеваю открыть рот, чтобы заявить, что Контесса Кастеллано не моя и вообще, для нее это был бы худший кошмар наяву, как Карина уже выходит за дверь и спускается по ступенькам. Я остаюсь стоять наверху, в тех же боксерах и с расстегнутой рубашкой, глядя ей вслед.

— Береги себя, — бросаю я ей вслед.

Она оборачивается, звенит связкой ключей, и в свете лампы вспыхивает логотип Tesla. Эта женщина точно знает, что делает и с кем играет.

Как только за ней захлопывается дверь, открывается другая, и спустя всего пару секунд я стою лицом к совершенно другому взгляду, к совершенно другим ресницам, длинным, безупречным, но на этот раз абсолютно натуральным.

— Какая-то короткая вышла у тебя свиданка, — говорит Контесса, и один уголок ее губ выгибается в насмешке.

Раздражение тугим жгутом наматывается у меня в голове.

— А кто сказал, что это было свидание?

— То есть ты даже ужин ей не предложил? — Ее челюсть театрально опускается, словно от ужаса.

— Ты же видела мою квартиру, — пожимаю плечом. — Там едва хватает места, чтобы сварить кофе.

Щеки у нее слегка розовеют, и я понимаю, что она вспоминает, как помогала мне разобраться с кофемашиной. Но во взгляде вдруг появляется нечто более трезвое. Возможно, до нее только что дошло, что я действительно собирался просто трахнуть ту женщину, что только что вышла.

— Ну, спокойной ночи, Бернади.

Она закрывает за собой дверь студии и уже тянется к уличной, когда в грудь будто вонзается острое лезвие.

— Я не спал с ней, — выпаливаю я.

Она замирает, будто вкопанная. А я замираю вместе с ней, и затаиваю дыхание.

Медленно она поворачивает голову, темные волосы соскальзывают ей на лицо.

— Это не мое дело, — шепчет она.

То, что вонзилось в грудь, теперь выворачивает изнутри. Я вдруг теряю дар речи.

И впервые в жизни чувствую себя слабым.

Бернади не признают слабости. Слабость — это смерть. А я не собираюсь умирать ни ради кого.

Я вспоминаю про машину, стоящую на углу. Возвращаюсь к своему сухому, безжизненному тону:

— Мой водитель отвезет тебя домой.

Она открывает рот, чтобы возразить, но я опережаю ее:

— Приказ Кристиано.

Ее губы тут же смыкаются, и она распахивает дверь. А в голове, как назло, снова звучат слова Карины, как бы я ни пытался их вытравить.

Она твоя.

Контесса Кастеллано никогда не будет моей. Так что нет смысла представлять что-то другое.

Глава 19

Контесса

— У меня есть кое-что для тебя.

Я лежу на животе на шезлонге у бассейна Кристиано, когда голос Трилби заставляет меня вздрогнуть. Совершенно незаметно для себя я сделала это место своим вторым домом только потому, что оно дарит мне передышку от вечно наблюдающих глаз моей тети и Папы. По крайней мере, я постоянно убеждаю себя именно в этом. А не в том, что в глубине души я наполовину надеюсь встретить здесь одного консильери с глазами цвета бронзы и пистолетом в руке.

Я переворачиваюсь на бок и прикрываю глаза от солнца. В руках у Трилби что-то, похожее на коробку.

Это то, о чем я думаю?

Я сажусь и протираю глаза, надеясь, что это поможет мне сфокусироваться.

— Я знаю, ты всегда этого хотела, — добавляет она тихо.

Я понимаю, что это такое, еще до того, как зрение успевает сфокусироваться, и протягиваю руки, чтобы взять коробку у нее. Тяжесть в ладонях наполняет меня теплыми воспоминаниями. Зная ее устройство так же хорошо, как собственные пальцы, я откидываю крышку. На пьедестале гордо восседает изящная балерина, словно ждущая, когда ее заведут.

Я нащупываю ручку сзади и поворачиваю ее. Музыка, в которой слышатся отголоски старых каруселей, разливается по террасе, и глаза тут же наполняются слезами.

Мы обе молчим, каждая вспоминает маму по-своему. Музыка замедляется, звучит глухое «клинк-кланк», и я завожу ручку до конца, наблюдая, как маленькая изящная фигурка кружится в розовой кружевной пачке. Я провожу пальцами по сверкающим камням на корсете ее платья.

— Кстати, это настоящие, — говорит Трилби.

— Что? — мой голос звучит почти нереально, пока я смотрю, как камни переливаются в солнечном свете.

— Это бриллианты.

Я с новым восхищением смотрю, как фигурка продолжает кружиться.

— Но их же там штук двадцать.

— Это был свадебный подарок маме от нашей двоюродной тети Кьяры.

Больше никаких объяснений не нужно. Великая тетя Кьяра — легенда в нашей семье, и мне больно оттого, что я так и не успела познакомиться с ней. Она вышла замуж за старые деньги всего в семнадцать. У нее и великого дяди Джузеппе так и не было детей, поэтому мама, как единственная дочь в семье, получила все те подарки, которые Кьяра купила