Усни со мной - Алина Элис

Я сажусь на кровати, сердце стучит гулко. В комнате темно, только слабо мигает диод трекера на его запястье. Воланд лежит на спине, глаза закрыты, но речь отчетливая.

«Свидетелей было двое», — продолжает. «Убрали всех. Бешеный зачистил. Ни камер, ни следов. Риски нулевые. Можно работать дальше».

Меня окатывает ледяным ужасом. Боже. Я не хочу этого знать. Память уже услужливо выдаёт, что фамилия Карпенко подозрительно совпадает с фамилией мэра. «Это может быть однофамилец», — убеждаю я себя.

Ещё какое-то время Воланд продолжает говорить. Перечисляет фамилии, суммы, объекты. Упоминает поставки оружия, золота, каких-то полупроводников.

В перерывах между фразами он дышит глубоко, равно как будто все эти миллионы, политики, зачистки и контроль — обыденность.

Потом замолкает.

Я с облегчением выдыхаю. Вижу, что на лбу у него выступила испарина — в темноте мелкие бисеринки влаги блестят на коже. Укладываюсь рядом, утыкаюсь в мускулистое плечо. Сердце стучит так, что уснуть я сейчас точно не смогу.

И вдруг он несколько раз тянет слово, которое я не сразу могу различить. Прислушиваюсь, и меня как будто кипятком обжигает. Я откатываюсь на другую часть кровати, со всех сторон закрываюсь одеялом. «Какая же я наивная», — на глазах выступают слезы.

Это было женское имя: Лина.

Глава 19

Ева

Я просыпаюсь от холода — одеяло во сне сползло. С закрытыми глазами натягиваю его обратно, но теплее не становится — тело бьёт мелкой дрожью. Я инстинктивно двигаюсь к горячей спине рядом, прижимаюсь, обвиваю его руками, чтобы быстрее согреться. Тепло от Воланда перетекает в меня, расплавляет лёд внутри.

Сознание начинает проясняться. Я приоткрываю глаза, просыпаюсь окончательно, и... вспоминаю всё, что было ночью.

Его разговоры — пугающие свидетельства того, в какой жуткой среде он существует. Детали, которые хотелось бы стереть из памяти, но их как будто выжгло на подкорке. И ещё — то, от чего горло сковывает колючим обручем.

Женское имя.

Я сглатываю. Дышу, но ледяное ядовитое облако снова заполняет лёгкие.

С внезапной чёткостью осознаю, во что ввязалась. Я сейчас — в постели криминального босса, обнимаю его татуированную спину. И умираю от ревности, такой сильной, что дышать — невыносимо.

Всё, что происходит со мной рядом с ним — постоянно на грани. Градусы чувств зашкаливают так, что кажется, нервная система просто перегорит, а сердце разорвётся. Сначала тяга, которая затмевала разум, а теперь — ревность, которая сжирает меня изнутри, хотя я не знаю об этой Лине ничего.

Это всё совсем не похоже на меня. Мои прошлые отношения были другими — тише, спокойнее. Первые — ещё школьная симпатия, сдержанная, почти платоническая. Вторые — уже после переезда, когда я работала медсестрой, уважительные, ровные, без бурь. Всё затихло само собой, когда я поменяла работу — никто никого не рвал, не держал.

А теперь — как будто сорвало тормоза. С Воландом всё иначе: вспышки, жара под кожей, боль от одного упоминания другой женщины.

Я не привыкла к таким чувствам. И если честно — я их боюсь. Не градуса, не страсти — боюсь потерять в этом всем себя.

На моём счету уже лежит огромная сумма — больше, чем я могу заработать за несколько лет. Это — не просто безликие цифры. В них есть тяжесть, темнота, и истории — нарушений закона, чьей-то боли, чьей-то смерти. Я вспоминаю, как Воланд вскользь говорил о «зачистках ночью» — и от этой фразы до сих пор стынет кровь. И если я с ним — что это будет значить? Что я теперь часть этого мира?

Я боюсь. Боюсь, что, шагнув глубже, я уже не смогу вернуться обратно.

Я убираю руку с массивной спины, чуть отодвигаюсь в сторону — я ещё не согрелась, но обнимать его теперь не хочется.

Тяжёлая рука перехватывает меня за запястье и возвращает обратно.

— Так было лучше, — ворчит Воланд с закрытыми глазами. Поворачивается и сгребает меня в охапку.

Я упираюсь в твёрдую грудь, но, кажется, мои усилия остаются незамеченными.

Воланд прищуривает глаза, оценивающе смотрит — снова как рентгеном. Вздыхает и проводит руками по лицу.

— У ночного сна есть свои минусы.

— Какие? — я хмурюсь, обнимаю себя руками. Отгораживаюсь.

— Пропускаешь всё самое важное.

— Например? — я начинаю смутно понимать, куда он клонит.

— Не знаю. Я же всё пропустил, — он снова закрывает глаза.

— Какая удивительная проницательность, — язвительно отзываюсь.

Перекатываюсь ближе к краю, где-то внутри, малодушно надеясь, что он меня остановит. Но Воланд даже не пытается. Я встаю с кровати, ёжась от холода.

— Ева, если у тебя есть вопросы — их нужно задать.

Меня охватывает злость. Что я могу у него спросить? Сколько они платят за то, чтобы нарушать закон безнаказанно? Как много людей они убили и обманули, зарабатывая свои миллионы? Как много ещё убьют? «Или кто такая Лина!», — красными буквами всплывает в мозгу.

— В правилах, которые мне дали, было запрещено задавать вопросы.

— Они поменялись. Здесь я устанавливаю правила.

— В этом и проблема, — тихо бормочу, хватая полотенце.

Это он втянул меня во всё это. Из-за него моя жизнь перевернулась с ног на голову. Я здесь — пленница, пусть и без наручников. Но раньше у меня оставались хоть дух и воля. А теперь я вся расплавлена изнутри, настолько, что забыла для чего я здесь. Спрячусь хотя бы в душе — подальше от него. Но уже в дверях оборачиваюсь:

— Хорошо, мой вопрос — когда ты меня отпустишь?

Воланд уже сидит на краю кровати, в одних чёрных боксёрах, вытянув мускулистые длинные ноги перед собой. Его лицо становится непроницаемым, как в самые первые дни, когда он слышит мой вопрос. Ответ звучит почти сразу:

— Когда результат будет достигнут. Как и договаривались.

Я накидываю полотенце на плечи — нос и руки уже заледенели.

— Сколько ты спал сегодня ночью?

Воланд быстро проверяет трекер — но я и без этого знаю, что он спал всю ночь.

— Восемь часов. Но мы не знаем, отчего зависит результат.

— Когда мы выясним это, я смогу вернуться домой?

В груди тянет, как будто струны, которые цепляются за сердце, наматывают на катушку.

Чёрные глаза прошивают меня, и я пытаюсь прочитать, что в этом взгляде — сожаление? Разочарование? Холод? Но, как ни силюсь, не вижу — на его лице ни одной эмоции.

— Да.

Это весомое, тяжёлое «да» повисает в воздухе, как шаровая молния.

Несмотря на то что я стою в душе под горячими струями, согреться не удаётся