Крепкое плечо - Татьяна Чащина-Анина

— Ярослава Николаевна, Малюта пришёл приносить извинения. Он готов понести наказание.

Малюта оказался действительно маленьким относительно всех своих ровесников. На мотоцикле ездить умел, через руль перелетать уже тоже. Возможно, потому, что вот такой шкет, и перенёс спокойно падение.

— Сам-то как? — строго спросила я, хмуро глядя на детей.

— Да, нормально. Мне извиниться надо, — шмыгнул носом виноватый Малюта.

— Прости, но Владимир Амосович сейчас сильно болеет. Когда выздоровеет, тогда и приходи. До свидания.

— До свидания, — уныло и протяжно отозвались подростки.

В квартире было тихо. Володя спал. Я стояла в дверном проёме и смотрела на него.

В этот момент он казался таким беззащитным и нуждающимся в моём тепле. Ведь это только кажется, что сильный пол очень сильный. На самом деле они ранимые. Их хрупкая нервная система тоже может дать сбой. Но мужчины немного по-другому смотрят на мир. Они становятся сильнее, если у них надёжный тыл и полная поддержка. Такое обеспечить не каждая женщина может.

Я смогла однажды. Принесла себя в жертву. Собственно, жертвой на выходе из токсичного брака и осталась.

Что ждёт меня впереди, я старалась не задумываться, потому что с каждым днём всё ярче становилась картина внутреннего мира мужчины, с которым живу.

Я организовала Володе на тумбочке маленький столик с водой и таблетками на блюдечке. Положила влажное полотенце ему на лоб и отправилась варить диетический бульон. Мои материнские чувства не знали границ, я испытывала глубокое желание о ком-то заботиться. И вся моя опека обрушилась на Вову, который был вынужден подчиняться.

Мне же пришлось суетиться, что было даже кстати. Ездила на наш участок. Немного опешила, когда увидела, что от дома ничего не осталось, и обломки грузят в машину, чтобы вывезти. Стоял экскаватор, готовый выкопать котлован. В общем, не моё совершенно дело стало моим полностью.

А вечером, когда я, дико усталая, приготовила себе подушечку рядом с мужчиной, припёрся Гриша с бутылкой какой-то наливки.

Вова на тот момент спал сном младенца, в спальню я закрыла дверь и, сложив руки на груди, Гришку к себе пускать не собиралась.

На мне была сорочка нежно-голубого цвета и больше ничего. Но мужчину напротив я не боялась.

Неприятно, что он пришёл к нам в поздний час, когда у меня сил даже халатик искать нет. Мне не хотелось его внимания, восторженного взгляда и лукавства тоже не желала.

— Яра, — он улыбался, рассматривая меня с ног до головы, но я великой стеной стояла на его пути, всем своим видом показывая, что дальше коврика в прихожей, он не пройдёт. — Стрижка отпад! Тебе идёт.

— Он спит, он болеет, — строго сказала я.

— Не пьянства окаянного ради, — пожал плечами Григорий, добродушно мне улыбаясь, показал бутылку.

— Он на антибиотиках, никакого спиртного, — прошептала я.

— Что, так всё серьёзно? — нахмурился Гриша.

— Да. Не будем его беспокоить понапрасну.

— Понапрасну, — Гриша мгновенно поменялся в лице. Его глаза прищурились, опасно так поблёскивали, рот широкий разъехался в улыбке. Нехорошей, я бы даже сказала, коварной. — Ты его совсем не знаешь.

— Не скажи, — с вызовом хмыкнула я.

В данный момент я напрочь забыла, что этот человек смог однажды вывести меня из равновесия. Человек, имеющий косвенное отношение к моему Володе. Их связывает детство и чуткое сердце Хренсгорова, который не смог бросить друга в затянувшейся беде и сочувствовал ему на протяжение многих лет. А зря, между прочим. Такие люди в сочувствии не сильно-то и нуждаются. Они сами себя успокаивают мелкими пакостями. Григорий нам совершенно посторонний. А с чужими людьми я могу быть очень жёсткой.

— А ты в курсе, что вовсе не невестка ездит к Хренсгорову.

— Да, — спокойно ответила я и даже пожала плечами.

Гриша не смог скрыть удивления. Больше Володю в моих глазах порочить нечем. И хотя «ездит» прозвучало в настоящем времени, я старалась в себе это подавить и не обращать внимания. Мужчина передо мной не тот, кому можно доверять, и слова его пустые с подковыркой и ядом.

— А ещё я попрошу в дом ко мне больше не являться, семью мою не беспокоить. Мы как-нибудь сами без твоей «помощи» и старушечьих слухов, сплетен и ехидства. Иногда стоит удалить гнилой зуб, чтобы вся челюсть была здорова.

— Для беззубого рта всё бесполезно, — он скривил злую гримасу.

— У нас с Володей уже давно вставные, ты нам по-любому не нужен. Удачи, Григорий.

— И тебе не хворать! — он развернулся и вышел из квартиры, хлопнув с психу дверью. Я испуганно вздрогнула, первая мысль, как по Фрейду: «Ребёнка мне разбудит, гад».

Я даже усмехнулась такому. Дверь закрыла на замок, свет выключила и спокойно пошла спать.

— Вот ведь друг, паскуда, — прохрипел из одеял Володя, всё, конечно же, подслушал. — Похоже, он превзошёл сам себя.

— А ты был бы рад, если бы никто ничего не узнал, — усмехнулась я и легла на край кровати, укрывшись тонким одеялом.

Горячий твёрдый мужчина тут же обнял меня со спины, прижимаясь всем телом и хорошим стояком.

— Володя, — тихо рассмеялась я, — ты же болеешь.

Я сама дико устала, но в таком возрасте, от подарков в виде секса никогда не откажусь. Секс на меня повлиял благотворно, я стала лучше выглядеть, чувствовала себя на все сто. И забыв напрочь про гимнастику по утрам, нисколько не теряла форму.

— Это не противопоказание. Ты мне обезболивающие скормила, — шептал он мне в макушку. — Надо же так влюбиться к полтиннику. Так обожать свою женщину и души в ней не чаять. Ты моя любовь, Ярослава Николаевна. Последняя и самая терпкая, как вино с выдержкой, дорогая и долгожданная.

— Женщина любит ушами, — довольно улыбнулась я.

— И влагалищем, — он засунул мне пальцы между ног.

— Хренсгоров! Что за грубость! — не удержалась от смеха.

— Ты любишь грубо, я уже всё понял.

Его опытные пальцы ласкали моё лоно. Я подтянула одно колено к груди и прикрыла глаза от удовольствия. Обожала, когда он так делал. Возбуждалась почти мгновенно. Соски твердели, складочки наливались, и пульсировал клитор. Я текла, и выделялась слюна.

Член медленно входил в меня, и я стонала от удовольствия, прогнувшись в пояснице, подставляя себя мужчине.

Как два тюленя на пляже: бочком, неспешно. От этой медлительности я стала развратно хлюпать, сама виляла бёдрами, требуя ещё, требуя глубже, грубее.

Он прав, я уже привыкла к напору. Но эта медленная пытка была невыносимо блаженной. И я кончила в какой-то неудовлетворённости с жалким стоном.

Володя вошёл глубже, ладонью ухватил меня за подбородок, так прогнул, так вывернул, что дотянулся зубами до