Пленница Его величества - Анастасия Миллюр

— Проведём ритуал. Немедленно. И к вечеру меня не будет.

— НЕТ!

Он рванулся вперёд. Маска рухнула. Он больше не скрывался — лицо искажено, голос рвался наружу, как будто каждое слово жгло изнутри.

— Ты не понимаешь, что просишь! — Он уже почти кричал. — Ты хочешь, чтобы он снова проник в твою душу? Снова попытался забрать у меня тебя? Я не позволю. Ни как правитель. Ни как… — он осёкся, но в голосе уже пульсировала личная боль.

Он сжал кулаки так, что побелели костяшки, и с яростью бросил:

— Думаешь, мне всё равно? Думаешь, я просто наблюдаю со стороны?! Да мне каждую ночь снится, как ты исчезаешь! И ты смеешь стоять передо мной и требовать красиво принести себя в жертву?!

Я дрогнула. В его голосе было столько боли, что она обожгла меня сильнее, чем гнев. Я смотрела на него, и что-то во мне надломилось. Передо мной больше не было Императора. Передо мной стоял тот самый мужчина, который однажды держал меня в объятиях всю ночь, гладил по спине, дышал рядом, когда мне казалось, что я исчезаю. Тот, кто не говорил ни слова, но своим молчанием возвращал меня к жизни.

И теперь он кричал. Потому что боялся потерять. Потому что я сама толкала себя в пасть чудовищу, и он не мог этого вынести.

У меня заслезились глаза. Я даже не пыталась это скрыть — слишком поздно. Моё равнодушие треснуло, рассыпалось. А за ним — я сама.

— Ты гнал меня прочь, — прошептала я, едва удерживая голос. — Каждый взглядом. Каждым словом. Как будто ничего не было. Как будто я — никто.

Он смотрел на меня с выражением, которое я не могла расшифровать. Как будто и сам не знал, что именно чувствует в этот момент.

А потом — шаг. Один, потом второй. Он приблизился и просто обнял. Без слов. Без объяснений. Обнял, как будто это было единственное, что могло спасти нас обоих.

Он провёл рукой по моим волосам, по щеке, по подбородку — и медленно, почти благоговейно, поцеловал слёзы.

— Мне не было всё равно. Ни на миг, — прошептал он. — Именно поэтому ты должна уехать. Я не могу ясно думать, когда ты в опасности.

Слёзы расплавили тот узел, что сжимал меня изнутри. С первым хриплым вдохом я почувствовала: он начал развязываться. Слова застряли. Я просто стояла, вжимаясь щекой в его грудь, и впервые за всё это время позволила себе не быть сильной.

— Домициан, — выдохнула я почти беззвучно, и само имя, слетев с губ, обожгло изнутри. Оно никогда раньше не звучало между нами. Я избегала его, как последней черты, за которой — только чувство. Но сейчас я произнесла его. Не Император. Домициан.

Он вздрогнул. Это было почти незаметно — движение плеч, едва заметный вдох, будто впервые позволил себе чувствовать не только злость, не только страх. Но я почувствовала, как эти слоги врезались в него, как застыли между нами, ломая всё, что он выстроил между собой и мной.

Я закрыла глаза, потому что иначе не могла справиться с тем, как сильно меня пронзило. Это был зов. Признание. Капитуляция.

Я не знала, кто сделал первый шаг. Может, он. Может, я. Может, мы просто рухнули друг в друга одновременно. Его пальцы легли мне на спину, словно он боялся отпустить. Лоб коснулся моего — тихо, осторожно.

— Ты даже не представляешь, — прошептал он. — Что ты со мной делаешь.

Его голос сорвался на хриплом вдохе. Ладони обхватили моё лицо, словно он хотел убедиться, что я — здесь, настоящая. Его губы коснулись моих щёк, виска, уголка рта. Я невольно устремилась к нему навстречу.

Вот так. Не отталкивай меня. Хватит. Я больше не хочу играть в эти игры.

— Уезжай. Прошу тебя. Уезжай.

Я отпрянула, как от удара. Горло перехватило.

— Сколько ты собираешься позволять ему управлять тобой? Нами? — слова вырвались прежде, чем я успела их перехватить.

В его глазах мелькнула боль, и всё же голос прозвучал твёрдо, без колебаний:

— Столько, сколько будет нужно, чтобы ты была в безопасности.

Я знала: он говорит это ради меня. Знала, что это забота. Но сердце рвалось, словно кто-то безжалостно тянул его на части. Я коротко кивнула, будто принимая приговор.

— Хорошо, — прошептала я глухо.

И, сдерживая рыдания, развернулась и быстро покинула комнату. Я не позволю себе разбиться перед ним окончательно. Пусть думает, что я сильна. Пусть не видит, как я ухожу — и как от этого умирает всё внутри.

Он спасал мою жизнь. Но не понимал: за стенами дворца для меня не существовало никакой жизни.

ГЛАВА 16

Я неподвижно сидела перед зеркалом, с глухим равнодушием наблюдая за сборами в отражении. Сундуки заполнялись богатством, а внутри меня росла пустота. Ледяная тяжесть ошейника на шее напоминала о моей несвободе. Сердце сжималось, будто каждое упакованное платье вырывали прямо из меня.

Слуги заканчивали наполнять один сундук и принимались за следующий. Шёлк и золото ложились в ровные ряды, изящные туфельки поблёскивали, словно смеялись над моей безысходностью. Я ощущала, как воздух становился тяжелее с каждым щелчком крышек.

Я не произнесла ни слова. Ногти впились в подлокотники кресла — едва заметно, но достаточно, чтобы напомнить себе: я держусь. Холод в груди, резкая пустота в лёгких, словно сама комната выкачивала из меня воздух. Всё вокруг казалось постановкой, где мне отвели роль красивой куклы — слишком драгоценной и хрупкой, не приспособленной к суровому миру.

Стайка девушек вдруг встрепенулась, одна из них, кинувшись к дверям, почтительно распахнула створки, и в комнату вплыла госпожа Фрайс. Её шаги были неторопливыми, точными, словно отточенные движения в танце. Взгляд — холодный, ровный, он легко скользнул по сундукам и слугам, а затем остановился на мне. Её присутствие принесло в комнату ещё больше холода.

Я встретила её взгляд в зеркале. Она едва заметно поджала губы и присела в низком поклоне.

— Госпожа, — поприветствовала она меня.

Я позволила себе лишь тень эмоций. Император явно отдал особое распоряжение по поводу обращения со мной. И она, аристократка, женщина высокого положения, склонилась в поклоне передо мной — наложницей в ошейнике. В этом был странный привкус горечи и удовлетворения одновременно: Фрайс презирала меня, но была слишком предана императору, чтобы нарушить хоть один его приказ. А всё же во взгляде её на миг мелькнуло раздражение — этот поклон был для неё унижением, и я уловила это.

Нет. Цепь