Пленница Его величества - Анастасия Миллюр

быть где-то рядом. А потом, не выдержав, бросила его плащ в камин, сорвала с себя полупрозрачные тряпки и начала стирать с тела воображаемое прикосновение — пока кожа не покраснела и не начала болеть.

Комната наполнилась запахом жженой ткани.

Я тяжело опустилась на край кровати. Колени дрожали. Сердце колотилось неровно, будто сбивалось с ритма, и всё тело будто гудело от перегрузки. Я сжала пальцы в кулаки — слишком сильно, ногти врезались в ладони. Это помогло хоть как-то вернуть ощущение реальности. Ткань покрывала была натянута до безупречности, как и положено в гаремных покоях, но сейчас эта идеальность вызывала раздражение. Рядом тикали маленькие настенные часы — тихо, ровно, и каждый щелчок вгрызался в череп, как капля в камень. Всё внутри меня кричало о разладе, а вокруг было слишком ровно, слишком тихо.

Я провела ладонью по плечу — кожа горела, и всё же мне казалось, будто это тело не моё. Движения стали странно отстранёнными, будто я наблюдала за собой со стороны. Даже дыхание — короткое, рваное — звучало чужим.

На миг мне захотелось просто лечь, замереть и исчезнуть. Ничего не решать. Ни во что не вмешиваться. Просто исчезнуть — как тень, как дым от его плаща. Но именно потому, что хотелось — я поднялась. Оттолкнулась от матраса и шагнула в коридор, будто выталкивая себя в действие, в холод, в архивную пыль — туда, где боль превращается в мысли, а мысли — в ответы.

Я не хотела думать о нём.

О его руках, о его словах, о том, как в моём горле застревало «останься», когда он уходил. О том, как легко он растворился в тени, как будто наша близость ничего не значила. Или значила — но только для меня.

Я не могла позволить себе тонуть в этом. Не сейчас. Не когда дворец всё ещё дышит гарью, не когда в коридорах шепчутся о чьей-то смерти, не когда мои шаги всё ещё отслеживаются. Я слишком близко подошла к разгадке — и если позволю себе слабость, потеряю всё.

Запахи архива: пыль, старая кожа переплётов, следы плесени, скрытые в стыках полок. Здесь не было часов, не было окон, и время переставало существовать. Только строки, свитки, таблицы и имена, которые больше никто не помнит.

Я разложила перед собой всё, что знала о моем враге. Не слухи, не домыслы — факты. Костяк, собранный из чужих смертей, признаний, последствий.

Он — взрослый мужчина средних лет или старше. Работает скрытно. Пользуется другими, подчиняя их страхом или слабостью. н не действует сам — только чужими руками. Значит, он помешан на контроле. Боится уязвимости. 

Это или врождённая холодность, или — боль, застарелая, гнойная. Возможно, он мстит за то, что когда-то ему не дали выбора. И теперь он не даёт выбора другим.

Я записала это слово на пергаменте: «Месть».

Да, хорошее направление. Он забирает любимых у своих пешек, потому что когда-то кто-то также обошелся с ним. Ему была важна Рэлиан — быть может, она была единственным близким ему человеком.

У него нет родителей, как нет братьев и сестер. Кто мог бы их убить? Это случайность? Или это связано с империей?

Я склонилась над записями и почувствовала, как затылок сдавило — давление от слишком долгого напряжения. Картина складывалась кусочек за кусочком.

А что если…

Озаренная внезапной мыслью, я поспешила мимо стеллажей к секции, вход в которую охраняли стражники. Им хватило одного взгляда на меня, чтобы посторониться, пропуская внутрь.

Я знала, почему. Император отдал приказ не мешать мне. Не задерживать, не препятствовать, не ставить под сомнение мои действия.

Это было ценно. Больше, чем слова. Больше, чем прикосновения. Он доверял мне настолько, что подчинил мне свой дворец. 

А я? Я не знала, куда девать это доверие. Оно жгло. Потому что если он верит — по-настоящему верит, — то почему ушёл? Почему закрылся, как будто между нами ничего не было?

Я мотнула головой, прогоняя мысли, которые уже затянули меня в трясину, и направилась прямо к секции с названием «Запрещенная литература».

Маг говорил о том, что след не принадлежал ни к одной известной школе.

Я схватила книгу и начала быстро листать страницы.

Руки не слушались — я перелистывала то слишком резко, с шуршанием, то замирала над строками, будто пытаясь вобрать их через кожу. Внутри всё кипело — нетерпение, нет, не просто оно — как будто под ребрами шевелилось что-то острое, требующее ответа.

А что если использование магии переселения душ карается смертью?

Пальцы сжались на краю страницы. Это бы объяснило многое.

Поиски затянулись. Я пролистывала одну книгу за другой, но не могла встретить ни одного упоминания об этой магии. Но это скорее подтверждало мою правоту, чем опровергало ее.

Я устала. Настолько, что в какой-то момент начала читать одни и те же строки по нескольку раз, не улавливая смысла. Голова гудела — не как от боли, а как от перегрева, как будто мысли внутри кипели, сталкиваясь друг с другом без выхода. Шея затекла, глаза щипало от сухости, но я не могла остановиться. Не сейчас.

И тогда мои пальцы наткнулись на название, которое словно вынырнуло из глубины: «О зачистках нестабильных направлений». Книга выглядела старой, потертой, словно её не трогали много лет — и, может быть, специально не трогали.

Я раскрыла её и почувствовала, как сердце сжалось.

Это оно.

Первые страницы говорили о гонениях на магов душ, о решении Императорского Совета признать это искусство опасным, нестабильным, несовместимым с основами Империи. Дальше шли описания — волнами, как отчёты с поля боя: кто был найден, кто исчез, кто «ликвидирован по месту обнаружения».

Самые крупные зачистки пришлись на два конкретных периода: сто шестьдесят лет назад — и сорок. Второй был особенно резонансным. Несколько семей были стёрты из хроник, и при этом в отчётах оставались пустоты — словно не всё можно было записывать даже тем, кто записывал.

Зато был дан полный состав семей, подвергшихся репрессии, и пометки, кого из них удалось ликвидировать.

У меня бежали по коже мурашки, пока я пролистывала одну страницу за другой. Взрослые, старики, дети — двух лет, пяти, двенадцати. Карательные отряды не щадили никого. Целые кланы вычищались под ноль. Но я знала, что искала. Где-то должна быть пометка «пропал без вести, считается мертвым».

Я долго искала, пока, наконец, не нашла.

Аврелион Даймер.

Ему было девять лет, когда его родителей убили. Досточно, чтобы уже начать обучасться основам,