Побег к счастью - Анна Есина

Сегодня был день зарплаты. Как обычно, едва получив на руки вожделенные рубли, папа отправился в магазин и накупил вкусностей: две литровые бутылки дешёвого портвейна и палку сыровяленной колбасы

Он как раз возвращался обратно на смену, когда на пешеходном переходе в трёх метрах от служебного входа его сбил некий лихач на дорогой иномарке. Водитель впоследствии скрылся, а мой отец скончался на месте ещё до приезда скорой помощи, которую вызвали очевидцы. По версии мамы, хоронить его будут в закрытом гробу, потому как тело изуродовано до неузнаваемости.

На этих словах я сползла по стене туалета, откуда удобнее всего подслушивать, и попыталась понять, что чувствую. Ничего. Я никогда не видела мертвецов. Милкиного отца тоже упокоили в заколоченной домовине. А что, если и в этот раз я не найду в себе ни слезинки? Сочтут ли меня чёрствой и бездушной? Как втолковать людям моё неумение воспринимать боль с чужих слов? Я будто смотрела низкобюджетный фильм, снятый по плохому сценарию бездарным режиссером. В происходящее не верилось, душевного отклика не ощущалось.

Мне казалось, в дверь туалета вот-вот постучат и отцовский голос пробасит:

— Ну чего застряла? Канат что ль проглотила?

Я бы открыла дверь и увидела его в линялой домашней футболке с каплями подливы на груди, почесывающего объёмистый живот. Он бы зевнул, демонстрируя жёлтые зубы, и потеснил бы меня в сторону мясистой дланью.

Но этого не случилось.

Милка тоже ходила с угрюмым лицом. Не дерзила, не перечила, как в любой другой день, а тенью скользила по дому и завешивала зеркала темной материей по совету бабы Тоси. Дольше всего возилась с посудным шкафом в зале, вынимала доставшийся по наследству от прабабки хрусталь, драпировала зеркальную заднюю стенку мрачным полотнищем, составляла изящные фужеры и блюда обратно.

— Ань, а ты хорошее о нём помнишь? — вдруг спросила сестра. — Мне вот все твердили, что говорить надо только хорошее, когда папку убили. И это хорошее у нас было. А у вас?

Да, я помнила один из тостов моей тёти, озвученный на поминках мужа. Она говорила о том, что все знают, как порой было плохо, но никто даже не догадывается, как иногда становилось хорошо.

— Помню, в детстве он читал мне "Семь подземных королей". Первых двух книг Волкова тогда у нас не было, только эта. И я до сих пор считаю её одной из любимых. А ещё он очень красиво рисовал, вернее перерисовывал. Брал какую-нибудь картинку, расчерчивал на клеточки, те же клеточки, но крупнее, рисовал на куске ватмана и подолгу корпел над рисунком, а после раскрашивал гуашью или карандашами. Я любила быть рядом, когда он рисовал. Его это успокаивало и в такие моменты с ним можно было разговаривать о чем угодно. Он смеялся и даже шутил.

Когда училась в начальной школе, он работал вожатым в отряде бойскаутов, водил старшеклассников в походы и всегда брал меня с собой. У всех в отряде были нашивки с эмблемой и логотипом, а у него имелась специальная походная рубашка, вся в таких нашивках. Он сам их вышивал нитками мулине, пытался научить и меня, но я криворукая от рождения. А в походах мне нравилось, еда была гораздо вкуснее, чем дома, и мы часто устраивали всякие соревнования в лесу: поиск клада, полосу препятствий на пересечённой местности, учились жечь пионерские костры, пели песни…

Много чего можно вспомнить, если задуматься. Он провел нам свет в штабе, чтобы мы не таскали из дома спички и свечи и не баловались огнём.

Поток воспоминаний прерван мужским голосом из кухни, который узнала мгновенно.

— Вера, возьми. Деньги понадобятся, и много.

— Верочка, слушай, что говорят, — поддержала Андрея наша соседка тетя Маша, — это от чистого сердца. Андрюша, ты просто молодец, что решил помочь. Ей теперь в одиночку двух дочерей на своём горбу волочить.

Появилась в проёме кухни и увидела Андрея (это бессознательное, везде и всюду я сперва замечала его, а потом — всё остальное). Он стоял у стола, за которым сидели мама и тетя Маша. С его появлением и без того тесная кухонька съежилась до крошечных размеров. На столе поверх вышарканной клеенки разложены нехитрые угощения: вспоротая ножом банка кильки в томатном соусе, нарезка из консервированных помидор и огурчиков (наверняка гостинец тети Маши), куски хлеба и початая бутылка водки. Под рукой у женщин пустые рюмки, а рядом с мамой ещё и пачка денег сантиметра три толщиной, перехваченная зелёной резинкой. Наверху лежала пятисотрублёвая купюра, а общий фиолетовый цвет пачки подсказывал, что она вся состояла из ассигнаций этого номинала.

Тетя Маша засуетилась, вынула из буфета ещё одну рюмку, нырнула полной рукой в банку с домашними соленьями за огурцом, выудила самый смачный и с гордостью протянула Андрею, доверху наполняя стопку.

Смолягин отрицательно качнул головой.

— Не пью, — отказалась от выпивки и накрыл ладонь моей матери своей. — Мои соболезнования.

Меня, словно плетью, ударила неприятная мысль, что они с мамой почти ровесники. Ему через две недели исполнится тридцать три года, а маме в июле стукнуло тридцать пять. Она забеременела почти сразу после окончания школы, вышла замуж и теперь вот вынуждена в одиночку заботиться о двух дочерях.

— Вот молодец, Андрюша! — похвалила его соседка и подмигнула матери. — Загляденье, а не зять у тебя, Верка, — и расхохоталась, будто невесть какую умную мысль сморозила.

Загляденье двинулось ко мне. Порывисто сгрёб меня в объятия и распластал на вкусно пахнущей груди. Ощутила себя лодчонкой, разбившаяся в шторм о скалы. Разом начало трясти. Вгрызлась пальцами в его плечи и взревела белугой. Откуда только взялся этот дикий поток эмоций? Так больно внутри, что неимоверно хотелось вывернуться наизнанку и посмотреть, не застряло ли что под кожей.

Он успокаивающе зашипел, погладил волосы, теснее вжал в себя, но это только сильнее распалило истерику. Наверное, я потому и держалась до сих пор, что никто не предложил мне своё сострадание, никто не был готов прислушаться к моей боли.

— Тш-ш-ш, маленькая, успокаивайся. Выпей это.

Перед лицом замаячил стакан с чем-то пахучим вроде лекарства. Зубы стучали о стеклянный край. Маленькими глотками влила в себя жидкость. Одолела сонливость. Мне требовалось забраться под одеяло с головой, а наутро узнать, что это лишь кошмар. Один из тех ужасов из далёкого детства, которые приходили с болезнями и высокой температурой. Ведь так не бывает на свете, что ещё утром ты здоров и полон сил, а к обеду тебя уже нет.

Пожалуй, больше всего