Побег к счастью - Анна Есина

class="p1">На кладбище всё прошло по тому же сценарию. Когда выбирали место для могилы, мне тут не понравилось. Пересечение двух дорог, много хлама, стихийная свалка неподалеку, но сегодня как будто иначе. Здесь много солнечного света, участок не терялся среди множества других. Территорию прибрали, наш клочок земли огородили кольями. Пока длилось прощание, и совершал свои песнопения батюшка, вдруг отметила, как под лучами солнца нагрелась папкина рука. Нет больше ощущения, что прикасаешься к морозильнику.

Тут снова подошли работяги из катафалка. Сняли с отцовских рук бинты и попытались уложить руки вдоль туловища. Меня жутью пробрало при виде лица одного из парней. Видно, что он прилагал массу усилий, чтобы разжать недвижимые суставы покойника. Что-то хрустнуло, и ребята, справившись с задачей, отошли. А я потом несколько недель буду просыпаться в холодном поту от того, что отец являлся во снах и жаловался, как нещадно болит у него рука. Та самая, которую силком укладывали в домовину.

Батюшка подсказал нам, что настало время проститься с усопшим. Всмотрелась в маму, которая почти всю церемонию простояла в изножье гроба. И легко прочла на её лице первобытный страх. Несмотря на все заверения о том, что по-настоящему нужно опасаться лишь живых, мама всё-таки страшилась мертвецов. А вот меня смерть совершенно не пугала в этом смысле. Я не ждала, что в какой-то миг тело оживет и кинется на меня. Я просто отдавала остатки любви тому, кому не смогу продемонстрировать её больше никогда. Склонилась к папиному лицу и поцеловала будто мраморный лоб.

Мама, трясясь и вздрагивая, повторила мой ритуал, только хотела поцеловать в губы. Придержала за плечо и втолковала известную истину, что покойника целуют в лоб.

Гроб накрыли крышкой, защелкнули замки, опустили в яму. Я, сестра и мама первыми бросили по горсти земли. Снова потянуло разрыдаться в голос. Вспомнилась отвратительная сцена на похоронах дяди, когда безутешная вдова бросалась в яму вслед за гробом. Отыскала в толпе тетю и с интересом наблюдала за её безутешным горем.

В поминальном зале снова приходилось нести повинность. К несчастью, нас посадили рядом с родными, так что моим соседом слева оказался кузен отца — ничтожный забулдыга, у которого на языке и в мыслях сплошные помои. Невесть к чему он вдруг пустился в детальный и обстоятельный рассказ об интимной жизни моей бабушки по линии отца, смаковал точное число её любовников (дохреналион) и вообще нес такую чушь, что у меня руки зачесались воткнуть ему вилку в глаз.

Неожиданно приятными словами отозвались об отце коллеги, когда подошла их очередь помянуть умершего. Рослый мужчина лет сорока, лицо которого было смутно знакомым, отдал дань уважения личностным качествам папы, таким как умение дружить, взаимовыручка. Несколько приятных фраз озвучили прочие сослуживцы. И у меня потеплело на душе. Хотелось бы, чтобы его запомнили именно таким. Талантливым, общительным, добродушным.

Светлая память тебе, Папа! И да покойся с миром.

***

На дачу к другу мы всё-таки поехали, пускай и спустя две недели. Пожалуй, это и стало самым ошеломляющим открытием — жизнь двигалась своим чередом, день сменялся ночью, неделя — неделей, и ты вдруг понимаешь, что боль притупилась, отошла на второй план. Робко улыбаешься, мысленно извиняясь перед отцом за допущенное веселье. Затем открыто смеёшься, всё ещё испытывая неловкость за неумение держать скорбь, а потом и вовсе хохочешь, потому как в семнадцать лет любые раны, пускай и душевные, затягиваются гораздо лучше, нежели в сорок.

Готовясь к выходу в свет (меня как-никак везли знакомиться с друзьями Андрея), я не спала несколько ночей, так и этак продумывала манеру поведения и стиль разговора. А ещё огромной проблемой обернулись две вещи: первая, что подарить Андрею, ведь вечер будет проходить в честь его дня рождения, и второе, что надеть по столь важному поводу. Летнее платье? Но по вечерам уже довольно прохладно. Вечернее платье в пол, которое можно одолжить у мамы? А не слишком ли оно вычурное?

Чаще всего мои терзания оканчивались тем, что следует извиниться и остаться дома, но потом приходилось спешно передумывать. До отъезда Андрея оставалось всего три недели, и я никак не могла упустить возможность провести вечер в его обществе.

Выбор пал на прямое чёрное платье без рукавов длиной до колена и распашной пиджак цвета мокрого песка, расшитый золотистой нитью. Образ я дополнила красивыми длинноносыми туфлями на аккуратном каблучке и на всякий случай взяла с собой белые кроссовки, вдруг придется много ходить. С прической мне помогла Милка, соорудила на макушке красивый пучок из кудрей, остальные волосы тщательно закрутила и полила лаком для сохранности. Финальным штрихом подвела ресницы тушью, причмокнула ничем не намазанными губами и осталась собой довольна.

Андрею, кажется, тоже понравился мой внешний вид. Встретив меня в нашей прихожей, он поймал меня за руку, немного покружил на месте, осматривая с головы до ног, и резюмировал:

— Сойдет. Всегда можно запереть тебя в машине и никому не показывать.

Я несколько растерялась от такого нелестного комплимента, но промолчала. Впрочем, Андрей и сам уловил двоякость слов:

— Это чтобы ни с кем не делиться, малая, — прошептал мне на ушко, и щеки воспылали румянцем.

По пути на дачу я мало уделяла внимание живописным окрестностям и без конца поправляла платье, боясь, что оно изомнется. Через десять минут моего бесконечного ёрзанья, Андрей не выдержал:

— Ты чего как на иголках? Мы отдыхать едем, а не на расстрел.

Я выпрямилась, как струна, чинно сложила руки поверх коленей и очень неуверенно заявила, что ничуть не ёрзаю.

— Брось, малая, это не смотрины. Дружеские посиделки и только.

На языке вертелось бестактное замечание, что нормальной семьи у него нет, так что знакомство с друзьями и есть своего рода смотрины, но я удержалась от глупости. Поменяла тему.

— Могу я кое-что спросить?

— Уже спросила, дерзай дальше, — ободряюще улыбнулся, добавил деление на шкале кондиционера, и моим горящим щекам стало не так жарко.

— Ты ведь уезжаешь не из-за меня? Не потому, что мы… кхм…

— Нет, Ань, не потому, что мы до сих пор не переспали, и вообще не из-за тебя, — ответил уверенно и без раздумий, отчего чуточку потеплело на душе. — Я объяснил, вроде, насчёт денег и покупки магазина.

— Да, я помню, — и снова поправила платье, готовясь задать главный вопрос. — А почему ты так упорно от меня отгораживаешься?

— Ты иногда такие слова выбираешь, что впору записывать, — мельком посмотрел на меня. — Мне неприятна сама мысль, что ты ещё учишься в школе. Это как стоп-сигнал в мозгу,