Да кто тебе нужен, генерал! - Екатерина Жданович

Ирен

Его объятия были крепкими, почти болезненными. В них было столько уверенности, столько силы, что мне на мгновение захотелось поверить в его слова. Поверить, что Чарли действительно просто ждет нас, сильный мальчик, и все это скоро станет страшной, но уже прошедшей историей. Но я чувствовала его руку на своей спине. Ладонь была сжата в кулак, и все его тело было напряжено, как струна. Он говорил мне утешения, но сам был полон тревоги, которую пытался скрыть.

И этот поцелуй в лоб. Он был стремительным, почти неловким, будто он боялся позволить себе даже эту крошечную нежность. А потом мой собственный порыв, этот жалкий, детский поцелуй в подбородок. От него по телу разлилась жгучая волна стыда и чего-то еще, от чего перехватило дыхание. Он вздрогнул, я почувствовала это. И в его глазах, когда он отстранился, я увидела не холодную уверенность, а растерянность и ту самую тяжесть, что легла и на мое сердце.

Он солгал мне. Я знала это. Я видела, как его взгляд стал остекленевшим, когда заговорили о шахтах. Я слышала, как изменился его голос, став неестественно твердым, когда он говорил, что с Чарли все хорошо.

Мистер Рид ушел собирать людей, и в доме воцарилась давящая тишина. Даррен отошел к окну, стал спиной ко мне и смотрел в черное стекло, в котором отражалась бедная комната и мое испуганное лицо. Он беспокоился. Он, всегда такой непробиваемый, боялся.

И этот страх был страшнее всего.

Он обернулся, и его взгляд упал на меня. Даррен видел, что я все поняла.

— Ирен, ты останешься здесь, — сказал генерал, и в его голосе не было места возражениям.

Это был приказ. Приказ человека, который привык, что ему подчиняются.

И именно это заставило меня подняться со стула. Ноги дрожали, но я выпрямилась во весь свой невысокий рост.

— Нет.

Один слог. Тихий, но четкий. Даррен поднял бровь, удивленный, не ожидающий ослушания.

— Ты не пойдешь туда. Это не место для тебя.

— Я люблю Чарли. Я не останусь здесь, в четырех стенах, пока он там один! — голос мой окреп, в нем появились металлические нотки, которых я сама в себе раньше не слышала.

Генерал сделал шаг ко мне, его глаза сузились.

— Посмотри на себя, Ирен! — его голос сорвался на низкий, ядовитый шепот, чтобы не слышали хозяева. — Твое платье, туфли... Ты не пройдешь и десяти шагов по той грязи. Ты будешь только мешать. Это не прогулка по парку!

Он был прав. Я была абсолютно не готова к тому, что ждало нас впереди. Но его слова не остановили меня. Они лишь разозлили.

— Я не буду мешать. Я буду ждать у входа. Но я буду там. Я должна быть там, когда вы его найдете. Он испуган, Даррен. Ему будет нужен знакомый голос. Мой голос.

Я видела, как генерал сжимает челюсти. Даррен хотел прикрикнуть, заставить меня подчиниться. Я видела эту борьбу в его глазах. Привычка командовать против чего-то другого.

— Я не останусь здесь, — повторила я, глядя ему прямо в глаза. — И вы не можете меня заставить.

Мы стояли друг против друга в центре чужой кухни, и вся его власть, все его связи и деньги оказались бесполезны против одного моего тихого «нет». Даррен понимал и ненавидел это.

Наконец, он резко выдохнул.

— Черт возьми, — прошипел едва различимо. — Хорошо. Но ты делаешь все, что я скажу. Без споров. Поняла!

Я лишь кивнула. Он с ненавистью окинул взглядом мое бальное платье, сорвал с вешалки у двери большой, потертый плащ, видимо, принадлежавший хозяину.

— Надень. И будь готова, что после этой ночи его можно будет только выбросить.

Он набросил на меня тяжелую, пахнущую дымом ткань. Плащ был мне огромен, рукава свисали ниже пальцев, но он был теплым.

Вскоре вернулся мистер Рид, и мы сели в повозку, которая тряслась и скрипела, увозя нас из города в сторону черного силуэта Волчьей сопки. Я сидела и смотрела на спину Даррена. Он не оборачивался. Его пальцы барабанили по колену, выдавая нервозность, которую он так тщательно скрывал от всех и особенно от меня.

Рядом, на передке, молча сидели мистер Рид и двое других мужчин. Их мрачные лица, освещенные колеблющимся светом фонаря, были красноречивее любых слов. Но они не верили в успех. Это читалось в каждом их движении, в каждом вздохе.

Дорога становилась все хуже. Повозка кренилась на ухабах, и я цеплялась за сиденье, чтобы не упасть. Внезапно колесо с громким стуком угодило в глубокую выбоину. Повозка резко дернулась, и я не удержалась, с тихим вскриком полетев вперед.

Но я не ударилась о твердые доски. Сильные руки резко перехватила меня в полуметре от падения, втянули обратно на сиденье и на мгновение прижали к себе.

— Сиди смирно, — прохрипел Даррен прямо над ухом, его голос был низким и злым. — Я же сказал, не мешай.

Он тут же отстранился, будто обжегшись, и снова уставился в темноту. Я молча отодвинулась на свой край, сгорая от смеси обиды, стыда и какого-то странного, непонятного тепла там, где коснулись его пальцы.

Наконец, мы остановились. В кромешной тьме угадывался зев старого рудника. Черная дыра в склоне холма, обрамленная сгнившими балками. Пахло сыростью и чем-то металлическим. От этого места веяло могильным холодом.

Мужчины молча принялись готовиться к вылазке. Зажгли еще один фонарь. Даррен спрыгнул на землю и, не глядя на меня, бросил через плечо:

— Оставайся здесь в телеге. Не подходи близко к входу. Земля может быть подкопанной. Ты мне нужна живая и невредимая.

Он уже собирался уйти за мужчинами, которые исчезали в черной пасти шахты, когда я не выдержала и крикнула ему вслед.

— Даррен!

Он обернулся, его лицо в свете фонаря было строгим.

— Что?

Я не знала, что сказать. «Будь осторожен»? «Вернись»? «Спасибо»? Все слова казались глупыми и ненужными.

— Найдите его, — выдохнула я вместо всего этого. — Пожалуйста.

Он секунду смотрел на меня, и что-то дрогнуло в его жестком взгляде. Он коротко кивнул и резко развернулся. Через мгновение его фигура растворилась в темноте тоннеля, поглощенная вместе со светом фонаря и скрипом шагов.

Я осталась одна. В полной, давящей тишине, нарушаемой лишь шелестом ночного ветра.

Слова Даррена жгли душу. Он смотрел на меня как на обузу, как на капризного ребенка, который только и ждет, чтобы испортить все взрослые дела. Но Чарли был в опасности. И сидеть сложа руки, когда он там, в этой черной утробе, один, испуганный, возможно, раненый… Я не